<<
>>

2. Расширение сети вольной русской прессы в 1860-е годы

Помимо герценовских изданий с конца 1850-х годов в разных городах Западной Европы появляются и другие русские журналы и газеты. «Русская литература за границей, – писал Герцен, – растет не по дням, а по часам – как ясное доказательство, что нам есть что сказать и что нам нельзя говорить дома» (XIV, 328).

Росту числа изданий благоприятствуют и соответствующие издательские возможности. В 1856 г. в Берлине открылась русская типография К. Шультце, в 1857 г. – типография Тровича и сына. В Лейпциге в это время русские издания печатались в типографиях Ф.А. Брокгауза и Г. Бера, а в Наумбурге с 1858 г. – в типографии Г. Пеца (Петца). Не случайно поэтому русские эмигранты стремятся по примеру Герцена открывать свои периодические органы. В конце 1850-х и в 1860-е годы за границей появляется целый ряд изданий, которые по своим задачам и направлениям во многом отличались от герценовских: это либерально-буржуазные газеты И.Г. Головина «Стрела» (Лейпциг, 1858–1859) и «Благонамеренный» (Берлин, 1859–1862); оппозиционные, с конституционно-монархической программой газеты кн.
П.В. Долгорукова «Будущность» (Лейпциг-Париж, 1860–1861), «Правдивый» (Лейпциг. 1862) и «Листок» (Брюссель, 1862–1864); либерально-политические газеты Л.П. Блюммера «Весть» (Берлин, 1862), «Свободное слово» (Берлин, 1862–1863) и «Европеец» (Дрезден, 1864) и многие другие, представлявшие весь спектр оппозиционной мысли России. В этом ряду особое место принадлежит изданиям кн. П.В. Долгорукова.

На содержании и направлении его изданий сказались поиски публицистом пути будущего развития России. Эволюцию политических взглядов П.В. Долгорукова можно разделить на три этапа. На первом (1860–1862) его политические пристрастия не распространялись за рамки традиционного либерализма. Во второй период (конец 1862–1863) князь занял весьма радикальную позицию и по многим взглядам приблизился к Герцену.

Это было связано не только с влиянием Герцена и Огарева, а с общим положением дел в России того периода. В третий период (1864–1867) публицист отходит от многих прежних радикальных позиций, допускает выпады в адрес «нигилистов» и социалистов. Однако по-прежнему сохраняет верность идеалам конституционного либерализма. За неимением собственного печатного органа в это время он сотрудничает в герценовском «Колоколе».

15 сентября 1860 г. вышел первый номер газеты «Будущность». В передовой статье Долгоруков прямо заявил о следовании традиции «Колокола»: «Единственная цель наша – истина, и в этом отношении мы будем следовать примеру “Колокола”». Однако программа «Будущности» отличалась от «Колокола». Идеалом государственного устройства в России провозглашалась конституционная монархия. В передовой статье ставилась проблема необходимости разделения власти между царем, земской и боярской Думами, ибо «корень зла в России, – писала газета, – гнездится не в людях, а в образе правления»1. Одним из требований называлась свобода слова. «Цензура, строгость коей беспрестанно возрастала в течение последних месяцев, совершенно подавляет гласность. Без помощи гласности правительству нет никакой возможности знать злоупотребления, а мнению общественному нет никакой возможности наблюдать за действиями чиновников. При отсутствии этого контроля возможна только одна форма правления – деспотическая азиатская, под коей и страдает Россия!»2. Под давлением русского посольства французские издатели потребовали изменить программу. Газету пришлось прекратить, 31 декабря 1861 г. вышел последний, 25-й, номер.

Следующую свою газету, «Правдивый», князь решил печатать в Лейпциге. По существу изменились лишь название и место издания. Первый номер газеты вышел 27 марта 1862 г. В обращении «К читателям» редактор сообщал, что направление «Правдивого», «как было “Будущности”, монархическое-конституционное, основанное на убеждении, что для России, чтобы выйти из нынешних затруднений, из нынешней безурядицы внутренней и унизительного бессилия внешнего, необходимо, чтобы власть законодательная была разделена между Государем и двумя Думами».

Далее автор излагал программу издания. Она состояла из 16 пунктов и включала в себя:

- уничтожение всяких телесных наказаний;

- равенство всех русских перед законом;

- уничтожение сословных традиций;

- гласное и открытое судопроизводство;

- свободу вероисповедания, полную и безграничную;

- самоуправление духовенства и независимость его от правительства;

- свободу для каждого русского выселяться за границу;

- отменение конфискации и секвестра;

- личную безопасность;

- отменение цензуры и свободу книгопечатания и т.д.

Многие пункты этой программы перекликались с идеями герценовских изданий и были характерны для оппозиционной периодики. Одной из главных задач свободной печати Долгоруков считает разоблачение и обличение. «В странах образованных и благоустроенных, – пишет публицист, – где существуют политические учреждения, где законы исполняются, где существует гласность, там неприлично нападать на лица. (...) Но у нас в России совсем не то. У нас законы издаются не для того, чтобы их исполнять, а с двойною целью: морочить Европу и облекать законными формами систему притеснения и грабежа». Поэтому, по его мнению, «заграничные русские писатели имеют двоякое назначение: обсуждение вопросов, которые не дозволены цензурой в России; обличение злоупотреблений»3.

«Правдивый» просуществовал еще менее своего предшественника. Всего вышло 9 номеров, последний – 12 октября 1862 г. Долгоруков же был отстранен от редактирования после четвертого номера в результате посещения издателя В. Гергарда русским консулом в Лейпциге и последовавшей за этим денежной сделки. Продолжением «Правдивого» явился «Правдолюбивый» (1862–1863), а П.В. Долгоруков стал издавать «Листок» (1862–1864) в Брюсселе. Весной 1863 г., ожидая опасности со стороны бельгийских властей, он перенес издание в Лондон.

Часто Герцен и Долгоруков затрагивали одни и те же темы. Периодически в «Листке» появлялись перепечатки из «Колокола» (см., напр., №1, 4 за 1862 г.; №6 за 1863 г.). В них обсуждались церковные дела, польский вопрос, самоуправление в России и др.

Бывало, что долгоруковские издания высказывались более непримиримо, чем герценовские. Так было в отношении к Николаю Тургеневу, которого Долгоруков обвинил в отступничестве, в то время как Герцен, несмотря на полемику с Тургеневым, высказывал к этому старейшему политическому эмигранту большое почтение и печатал его работы в своих изданиях. Но чаще всего они выступали заодно. Подтверждением тому являются публикации о декабристах. В газетах Долгорукова увидело свет немало статей о первых русских революционерах. В «Будущности» были впервые опубликованы записки Евгения Оболенского (№5–12). Записки Оболенского Герцен собирался заимствовать у Долгорукова для «Записок декабристов». «Колокол» и «Будущность» сообща обрушились на родственников Александра Поджио и других, не захотевших обеспечить амнистированных и вернувшихся из ссылки декабристов доходами от имений, некогда принадлежащих им. В изданиях Долгорукова и Герцена были помещены некрологи Г.С. Батенькову, А.Н. Муравьеву; опубликованы сведения о Лунине, Дивове и других декабристах.

В 1860-е годы имена Герцена и Долгорукова для многих стояли рядом. В каком-то смысле российские власти боялись разоблачений Долгорукова даже больше, чем Искандера, так как Герцен и Огарев никогда не были близки к «верхам» настолько, чтобы знать всю их, подноготную, и полагались в основном на информацию своих корреспондентов. Совсем иное кн. Долгоруков, который сам вышел из этих кругов и хорошо знал историю династий.

С.В. Бахрушин, написавший предисловие к «Петербургским очеркам» Долгорукова, утверждал: «Сила Долгорукова-журналиста заключалась исключительно в том, что знал хорошо ту правящую среду, против которой он направлял тяжеловесный огонь своих батарей, и не стеснялся вскрывать перед читателем ее реальную физиономию. На страницах его листков русский, попавший за границу, с захватывающим любопытством читал самые интимные подробности о таких людях, имена которых у себя дома, в России, он не дерзал произносить вслух; а в Петербурге ни один из самых блистательных сановников не мог быть уверен, что в очередном номере “Будущности” или “Листка” он не найдет свой портрет, облитый грязью.

А поскольку всем было известно, что Долгоруков до своего отъезда был действительно близок к тем сферам, которые он теперь так жестоко разоблачал, то это придавало его разоблачениям особенную пикантность, а его инвективам – особенную убийственность»4.

О характере долгоруковской оппозиции отзывались по-разному: одни считали, что князь – «красный либерал», другие видели во всех его выступлениях желание свести счеты со старыми недругами. И все по-своему были правы: в нем странным образом уживались древнейшие феодальные традиции с новейшими конституционными идеями. Князь-республиканец доставил много хлопот своему сословию.

Читательская аудитория изданий Долгорукова во многом совпадала с герценовской, особенно в эмигрантской среде. В России, если не считать пристального внимания к эмигрантской прессе при дворе как дани либеральной моде, читатель у каждого издания был свой, в зависимости от близости к идеям, исповедуемым авторами. Так, И.С. Гагарин в письме Долгорукову от 1 сентября 1860 г. сообщал о предпочтении некоторыми читателями долгоруковских изданий перед герценовскими, объясняя это тем, что «почти все без исключения желают конституционного правления»5. Понятно, что сторонникам либерального конституционализма идеи кн. Долгорукова импонировали больше, чем «крестьянский социализм» Герцена.

И все же, несмотря на идеологические расхождения и разногласия, можно утверждать, что Герцен и Долгоруков выступали сообща и высоко ценили друг друга. Герцен приветствовал в «Колоколе» появление «Будущности» и внимательно следил за другими изданиями Долгорукова. Как журналиста, он часто ставил князя в пример Огареву и находил в его выступлениях лишь один явный недостаток, являвшийся проявлением «издержек характера» князя. Этих крепчайших «долгорукизмов» Герцен опасался более всего, когда предоставлял князю место в «Колоколе». В период размолвок со слишком раздражительным Долгоруковым Герцен признавался: «Долгоруков мне слишком друг – этого не переделаешь вдруг» (XXVIII, 104).

В другом письме Огареву: «Аристократ ли я, дурак ли – не знаю, но с Долгоруковым у меня есть общий язык» (XXIX, 330).

История взаимоотношений двух издателей в эмиграции, их связей между собой еще ждут своего исследователя. Ясно одно, что издательский опыт Герцена, его контакты были очень полезны и активно использовались Долгоруковым. И наоборот. Герценом, вероятно, был заимствован у князя опыт издания газеты «Le veridique» («Правдивый», 1862–1863) для европейского читателя на французском языке, когда он приступал в 1868 г. к выпуску «Колокола» на французском языке с «русскими прибавлениями».

После прекращения собственных изданий Долгоруков участвовал в редактировании «Колокола» и был постоянным автором герценовских изданий. Доверие Герцену со стороны Долгорукова было так велико, что перед смертью князь распорядился передать рукописи архива своему другу и многолетнему сотруднику Герцена польскому эмигранту Станиславу Тхоржевскому, а душеприказчиками, обязанными следить за сохранностью и последующим опубликованием документов, объявлялись Герцен и Огарев.

В круг своих единомышленников П.В. Долгоруков включал и Л.П. Блюммера. В первом номере «Листка» он объявил: «Мое политическое направление тождественно с политическим направлением Л.П. Блюммера»6.

Л.П. Блюммер выехал за границу в 1861 г. Здесь он сблизился с Герценом, Огаревым, Долгоруковым и другими русскими эмигрантами, печатался на страницах «Колокола», а в 1862 г. приступил к выпуску собственного журнала «Свободное слово» (1862–1863), 9 выпусков которого вышло сначала в Берлине, а затем в Брюсселе. Объявление о выходе «Свободного слова» было дано Герценом в «Колоколе» 1 марта 1862 г. под заголовком «Русская заграничная литература». Программа журнала, по его мнению, написана «в духе примирительно прогрессивном и независимом».

В передовой статье «Свободное слово» сообщало, что издание ставит задачу освещения государственного, общественного и политического положения России. Но при этом издатели обращали внимание на то, что, «добиваясь того же, чего жаждут наши почтенные сотоварищи А.И. Герцен, Н.П. Огарев и кн. П.В. Долгоруков», они, «в отличие от издающейся за границей русской периодики и “Колокола”», считают необходимой сдержанность, проявляющуюся «в уважении даже в своем заклятом враге того остатка человеческой личности, человеческого достоинства, который никогда не оставляет человека, будь он разбойник, деспот, чиновник, самодержавный государь».

После прекращения «Свободного слова» Блюммер выпустил один номер газеты «Весть», в котором напечатал подозрительное по содержанию письмо анонимного автора с просьбой прекратить высылку «Колокола» петербургским адресатам, так как «это наводит на них подозрение».

В среде политических эмигрантов Блюммер не пользовался полным доверием. В письме Герцену и Огареву от 10 ноября 1862 г. Бакунин, излагая свой план организации распространения изданий Вольной русской типографии и обсуждая возможные кандидатуры агентов, писал: «Теперь об агенте в Германии. Если б мы были Уверены в Блюммере, то можно было бы употребить его». Бакунин считал, что нужно выбрать другого человека – «дельного, честного, но очень скромного и очень осторожного»7.

В 1864 г. Блюммер предпринял в Дрездене издание новой еженедельной русской газеты «Европеец» (с 7 февраля по 7 июня 1864 г. вышло 10 номеров). Девиз газеты: «Добро через правду». Программа газеты была заявлена в редакционной статье первого номера: «Мы не хотим стоять в ряду с этими народниками и этими русскими и предпочитаем в этом отношении быть людьми и европейцами. (...) Вот почему наш орган носит название “Европеец”. Между нами и другими народниками будет то различие, какое существует между русским-европейцем и русским-азиатом, между свободным человеком, понимающим смысл и влияние нравственного развития, и человеком-рабом, который пресмыкается перед пятою сильною»8.

В ответ на выпад «Европейца» против «Колокола» по поводу потери влияния его издателей Герцен откликнулся статьей «Европеец» («Колокол». 1864. 1 марта). Он писал: «Нас “Европеец” вот как отпевает в петербургской корреспонденции (...). Хорошо тому, кто сохранил столько мудрости и независимости, что может, видя срам и запустенье родины, отрясти прах с ног своих и быть “Европейцем”. Мы не хотим быть европейцами, для нас поздно, мы не можем не быть русскими и только русскими» (XVIII, 106).

Несмотря на нечеткость сформулированной программы («не народность и самобытность, а свобода и просвещение»), «Европеец» занял буржуазно-либеральные позиции и последовательно отстаивал необходимость реформирования экономической и политической системы в России. Большое значение Блюммер придавал свободной заграничной прессе. «Эта литература, – по его мнению, – если и не разрешила многие из волнующих (...) вопросов, то подняла их, выдвинула на первый план и заставила обратить на них надлежащее внимание». В целом высоко оценивая заграничную печать, Блюммер критически отозвался о «прусско-французской» журналистике кн. Долгорукова, которая занимается обличениями русского двора: «Всякая журналистика только тогда может иметь какое-либо значение, – писал он, – когда она служит практическим интересам, когда она является побудительною причиною, порождающей известные действия»9.

Какие действия имел в виду автор, остается неясным в силу эклектичности и неопределенности программы газеты. «Европеец» имел много общего с другими заграничными изданиями как по содержанию, так и по структуре. В газете помещались статьи об экономической, финансовой жизни России, о судебной системе, о церкви, печатались письма из России. Очень много материала публиковалось о Польше. В каждом номере «Европеец» обращается к российской прессе, полемизирует с демократическими журналами «Русское слово» и «Современник», либеральным «Голосом» Краевского. Но самые острые выступления были адресованы изданиям Каткова за его «ярый патриотизм». В «Европейце», как и в других русских заграничных изданиях этого времени, прослеживается их связь и перекличка друг с другом. Так, в №1 Блюммер обращается к статье из «Колокола» (1864. №1) о Мартьянове, приговоренном к каторжным работам на 5 лет. В этом же номере дается ссылка на заметку из «Листка» Долгорукова, в №3 помещена статья о расколе и участии В.И. Кельсиева в «Общем вече» и т.д. Постоянная перекличка изданий, перепечатки, ссылки друг на друга, полемика их между собой говорят о тесных связях заграничных органов, заимствовании ими опыта друг у друга в организации, распространении, определении собственного направления и круга читателя.

28 апреля 1864 г. в газете «Листок» кн. Долгорукова была опубликована статья «Леонид Блюммер, агент русской тайной полиции», в которой утверждалось, что Блюммер находится в сношениях с III отделением и издавал «Свободное слово» на деньги богатых польских помещиков. Ответ Блюммера на обвинения Долгорукова появился в №10 «Европейца» от 7 июня 1864 г. Полностью перепечатав статью Долгорукова, Блюммер предпослал ей небольшое предисловие, в котором заявлял, что «люди сколь-нибудь развитые скорее поверят в сумасшествие кн. Долгорукова, чем в служение III-му отделению Л.П. Блюммера». В том же номере была помещена защитительная статья И. Теплово с подробным разбором высказанных в адрес Блюммера обвинений. Однако защита была так неубедительна, что продолжать издание своей газеты Блюммер уже не смог. «Европеец» закрылся на 10-м номере, как официально было объявлено, «вследствие невыполнения г. Л.П. Блюммером контрактных условий».

Политическая биография Л.П. Блюммера недостаточно изучена, но многие факты говорят об обоснованности подозрений эмигрантов. Серьезным аргументом справедливости обвинения Блюммера Долгоруковым является свидетельство одного из самых осведомленных в делах политических агентов III отделения Карла Арвида Романна (Постникова), известно по делу покупки у Тхоржевского архива кн. Долгорукова.

В конце 1850-х годов одно за другим выходят издания еще одного русского эмигранта – И.Г. Головина: «Россия», «Русский корреспондент», «Стрела» (№1–2, 15 дек. 1858 – 18 янв. 1859) и «Благонамеренный» (№ 1–12, 1859–1862). Выходили они без строгой периодичности, не имели четкой программы и представляли либерально-буржуазное направление.

Свою публицистическую деятельность в эмиграции И.Г. Головин начал в 40-е годы, когда в 1841 г., уехав из России за границу, выпустил ряд брошюр и книг политико-экономического характера, из которых наиболее радикальны по содержанию «La Russie sous Nikolas I-er» («Россия при Николае I», Париж, 1845; была переведена на несколько европейских языков) и «Катехизис русского народа» (Париж, 1849; на титуле – СПб.). В них он резко критикует самодержавие и крепостное право, высказывается за автономию Польши, говорит о тяжелом положении различных социальных слоев России. Идеалом политической власти Головин видел народное вече, по образу новгородского.

Головин активно сотрудничал в европейской печати, а в 1852 г. издавал в Турине газету «Journal de Tourin», которая была закрыта по требованию австрийского посла за разоблачительные выступления. За участие в публичных выступлениях европейских демократических групп, а также за дерзкие публикации в зарубежной прессе он не раз высылался из Франции и Италии. Часто это сопровождалось громкими скандалами.

Знакомство Головина с Герценом состоялось в Париже в 1848 г. Несмотря на расхождения между ними, поначалу они были союзниками в борьбе против режима Николая I, и Герцен высоко отзывался о Головине в своей работе «О развитии революционных идей в России»: «Изгнанный из Парижа после 13 июля 1849 г., он продолжал свою деятельность в Швейцарии, в Англии, в Италии, отдавая публике на посмешище петербургскую камарилью, которая была вне себя от негодования, будучи приручена к поклонению и раболепству. Он обличает узкую политику, развращенную администрацию России, отсталых и ограниченных людей, приводящих в движение этот исполинский рычаг от Зимнего дворца до Камчатки; с презрительной жалостью он показывает реакционному правительству французской республики его идеал сильной власти, стыдя последнее за то, что оно идет на буксире у московского абсолютизма. Это он, русский эмигрант, был председателем клуба Братства народов, это он, вызванный свидетелем в верховный суд Буржуа, нашел благородные слова в защиту Польши» (VII, 406).

Однако уже в октябре 1852 г. в письме к М.К. Рейхель из Лондона Герцен писал: «Головин явился из Лучано. (...) Я жду, когда он наймет квартиру, чтобы искать себе в противоположной части города»10. А через год для Герцена становится очевидной необходимость политического размежевания с Головиным, деятельность которого приобретала все более авантюристический характер. В главе VII «Былого и дум» Герцен подвел черту своим отношениям с И.Г. Головиным, дав ему и его публикациям убийственную характеристику: «Его наружность vulgar, провокантная и оскорбительная, принадлежит, как чекан, целому слою людей, кочующих с картами и без карт по минеральным водам и большим столицам, вечно хорошо обедающих, которых все знают, о которых всё знают, кроме двух вещей: чем они живут и зачем они живут. (...) Французская риторика... разбросанные анекдоты, сентенции, постоянные личности и никакой логики, никакого взгляда, никакой связи. Погодин писал рубленой прозой, а Головин думал рублеными мыслями» (XI, 405).

На характере оценок сказывается раздражение Герцена, вызванное попытками Головина превратить их разрыв в политический скандал и развенчать Герцена перед европейской демократией и русской эмиграцией. И все же, несмотря на сложности взаимоотношений в среде русских эмигрантов 50–60-х годов, Герцен, имея в виду предназначение эмиграции, писал, что у нее великое будущее, что «русская эмиграция усилится, ибо ее своевременность очевидна, ибо она представляет не ненависть или отчаяние, а любовь русского народа и его веру в свое будущее» (XI, 406).

--------------------------------------------------------------------------------

1 Будущность. 1860. №1. С. 1.

2 Там же.

3 Правдивый. 1862. №1. С. 2.

4 Долгоруков П.В. Петербургские очерки. М.; Л., 1934. С. 87.

5 См.: Эйдельман Я.Я. Герцен против самодержавия. Секретная политическая история России XVIII–XIX веков и Вольная печать. М., 1984. С. 296.

6 Листок, издаваемый кн. Петром Долгоруковым. 1862. №4. С. 2.

7 Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огареву. Женева, 1896. С. 90, 93.

8 Европеец. 1864. №1. С. 1.

9 Там же. С. 4.

10 Лит. наследство. Т. 61. С. 362.

--------------------------------------------------------------------------------

<< | >>
Источник: Г.В. Жирков. Журналистика русского зарубежья XIX–XX веков. 2003

Еще по теме 2. Расширение сети вольной русской прессы в 1860-е годы:

  1. Вольная русская пресса за границей. «Полярная звезда» и «Колокол»
  2. ВОЛЬНАЯ РУССКАЯ ПРЕССА ЗА ГРАНИЦЕЙ. «ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА» И «КОЛОКОЛ» А.И. ГЕРЦЕНА
  3. Вольное русское книгопечатание в Лондоне
  4. Основная проблематика выступлений советской прессы в годы войны
  5. 2. «Русский Берлин» (1921–1923 годы) (Н. А. Харина)
  6. Русская печать в годы «мрачного семилетия» (1848–1855)
  7. Глава I. Громова Л. П. Становление системы русской политической прессы XIX века в эмиграции
  8. Русская журналистика во второй половине 1820-х годов и в 1830-е годы
  9. К.С. АКСАКОВ (1817—1860)
  10. А.П. ЧЕХОВ (1860—1904)