<<
>>

Глава 2.Гендерная идентичность постмодернизма Постмодернизм как фактор формирования новой гендерной идентичности

В условиях постмодернисткого общества проблема трансформации идентичностей (личностной, социальной, гендерной, сексуальной, и др.) становится одной из актуальных, в связи с тем, что общественные кризисы детерминируют возникновение личностных кризисов.

Значительные изменения в период перехода от современного к постмодернистскому обществу происходят и с гендерной идентификацией.

Появление дискурса гендерной идентичности связано с концепциями классического психоанализа, несмотря на то, что основным исследовательским триггером к универсализации проблематики кризисной идентичности стали работы Э.Эриксона.

Согласно концепции классического психоанализа, гендерная идентичность в основном формируется в эдипальном периоде, хотя при этом допускается, что ее начальные прототипические элементы обнаруживаются уже в преэдипальной стадии, происходя из исходной биологической половой матрицы. Классический психоанализ постулировал, что функциональность анатомической структуры мальчиков и девочек по существу идентична и эти структуры являются по своей природе у обоих полов мужскими. Эмбрион младенца мужского пола имеет мужской генез и мужскую структуру. Девочка, по представлению фрейдистских аналитиков, бисексуальна. Эта бисексуальность связана с тем, что клитор эмбриологически является рудиментарным мужским половым органом а влагалище – женским. Такая особенность, если она действительно имеет место, накладывает глубокий отпечаток на дальнейшее психосексуальное развитие: биологическая сексуальная ориентация у обоих полов на ранних стадиях онтогенеза имеет мужественный (маскулинный) характер.

Развитие мальчика происходит прямолинейно в соответствии с его биологическим полом.

Развитие девочки протекает более сложно, так как в ней заложены два биологически различных половых начала. Сексуальная ориентация и отражающие ее переживания, характерные для фаллической фазы психосексуального развития, маскулинны, несмотря на влияние социальных факторов воспитания девочки по женскому типу.

Девочка воспринимает свой клитор как миниатюрный рудимент мужского полового члена. В этом периоде у нее отсутствует фиксация на вагине, которая фактически не оценивается как сексуальный орган.

Как у девочек, так и у мальчиков, мать является объектом первичного аттачмента. У мальчиков первичный аттачмент носит гетеросексуальный характер, основанный на маскулинной биологической матрице и ранней сексуальной ориентации. Первичный аттачмент к матери и раннее отношение к ней у девочек носят гомосексуальный характер.

Исходя по?прежнему из классической психоаналитической теории, дальнейшие события развертываются следующим образом. У мальчика в эдипальном периоде происходит дальнейшее усиление гетеросексуальной ориентации по отношению к матери, как объекту сексуального желания, с одновременным стремлением к устранению отца как соперника.

Подобные желания, несовместимые с социальными требованиями и культуральными стереотипами (как традиционной, так современной и постсовременной культуры), очень быстро вытесняются в бессознательное.

В качестве наиболее оптимального выхода из эдипальных переживаний мальчик использует психологиченскую защиту в форме идентификации с соперником – отцом, усвоением его ценностей и откладыванием на будущее сексуальных желаний и реализаций. Идентификация с отцом является не только психологической защитой, но и средством консолидации и укрепления своей биологической, социальной, личностной и гендерной идентичности.

Перед девочкой, с точки зрения классического психоанализа, в эдипальном периоде стоит более сложная задача. Ей необходиомо развивать свою женственность на исходной маскулинной, а не феминной основе и отказаться от первичной гомосексуальной ориентации. Девочка осознает, что ее сексуальный орган либо отсутствует вообще, либо имеет параметры, значительно меньшие, чем половой член у мальчиков. В этом контексте могут возникать претензии и отрицательное отношение к матери, мысли о совершенной кастрации. Девочка отворачивается от матери и фиксируется на отце, желая получить от него ребенка в качестве компенсации отсутствующего пениса.

Этот процесс сопровождается отказом от гомосексуальной ориентации с ее заменой на гетеросексуальную.

Окончательное становление гетеросексуальной ориентации происходит в пубертатном периоде в процессе смещения внимания с клитора на вагину и ее восприятием как женского сексуального органа.

Изложенная концепция психосексуального развития и формирования сексуальной идентичности, без специального выделения биологической и гендерной идентичности до настоящего времени имеет приверженцев среди теоретиков классического психоанализа, хотя она не находит подтверждения в последующих исследованиях в области эмбриогенеза.

Психоаналитическая теория детского эротизма Фрейда строилась на исходном положении о том, что клитор биологически имеет мужское происхождение. Результаты современных научных исследований опровергают это утверждение. Клитор биологически и анатомически является женским половым органом. (Данные о женском анатомическом происхождении клитора обобщены в работе Stoller, 1975).

Таким образом, рассуждения о наличии у девочки маскулинных желаний теряют биологическую основу и вся концепция женской бисексуальности оказывается достаточно сомнительной. Гипотеза о сексуальном различии клитора и вагины также не подтверждается.

Противоположной мнению Фрейда о том, что девочка в раннем периоде развития не воспринимает вагину как половой орган, явилась точка зрения Horney (1926) об осознании девочками сексуальной функции вагины в доэдипальном возрасте. Предположение о раннем осознании девочками вагины нашло подтверждение в исследованиях ряда авторов (Kestenberg, 1968; Torok, 1970; `Freiberg, 1972 и др.).

Дискуссия о половой идентичности приобретает в последующем новое содержание, приобретая особую актуальность в исследованиях последних лет, что обусловлено возрастающим пониманием того, что половая идентичность определяется не только биологическими, но прежде всего психологическими, социальными и культуральными факторами, которые в условиях модернистской и постмодернистской культур приобретают во многом определяющее значение в формировании изучаемого феномена.

Представляет интерес анализ влияния культуральных стереотипов на становление гендерной идентичности. Так, например, в Северной Америке родившуюся девочку обертывают в одеяло розового цвета, а мальчика – в голубое. В тех случаях, когда родственники и знакомые перед родами не знают пол новорожденного, они выбирают гендерно нейтральные подарки, избегая тех, которые могут быть несовместимы с биологическим полом. С этой разницы в цветах начинается процесс формирования гендерных ролей. Комнаты девочек и мальчиков оформляются соответственно в розовых или голубых тонах. Обои в комнатах, детали детского туалета, зайчики, медвежата и другие игрушки, предназначенные для девочки, окрашены в розовый, а для мальчика –в голубой цвет. Таким образом, розовый и голубой цвета становятся одними из первых индикаторов, используемых социумом для подтверждения отличий мужского и женского гендера.

В процессе дальнейшего развития ребенка социумом добавляются различные стимулы, расширяющее содержание женской и мужской идентичности. Девочкам дарят куклы, домики, кухонные принадлежности, а мальчикам машины, конструкторы, инструменты, игрушечное оружие, оловянных солдатиков. Игрушки имеют большое значение в процессе становления гендерной идентификации, стимулируя у девочек развитие способности к любви, заботе о детях, мотивации на ведение домашнего хозяйства. Игрушки, предназначенные для мальчиков, в целом более разнообразны и стимулируют их к выполнению противоположных, развивающих мужественность функций: охраны, защиты, содержания семьи и др.

Достигнув подросткового возраста, девочки начинают интересоваться косметикой и одеждой, в то время как мальчики проявляют более выраженный интерес к музыкальным записям и стереооборудованию. На эту разницу в интересах влияет не только биологический половой фактор, но прежде всего усвоенные в более раннем возрасте женские и мужские гендерные роли. Согласно выражению L. Lindsley (1995), “розовое и голубое запускают процесс, длящийся в течение всей жизни”.

Интернализация гендерных ролей связана с влиянием семьи. Особое значение в этом процессе имеют первые годы жизни ребенка. В это время ребенок учится говорить, у него происходит развитие идентичности, обучение общению со сверстниками, родителями, членами семьи, знакомыми и незнакомыми людьми. Одновременно с этими сложными процессами формируется гендерное ролевое поведение, гендерная идентичность. На протяжении всего периода детского развития оба родителя акцентуируют у мальчика традиционно маскулинные, а у девочек традиционно феминные качества, что во многом обусловлено выполнением родителями задач собственных жизненных сценариев и имеющимися у них ожиданиями в отношении жизненных перспектив их детей во взрослой жизни.

Horney (1924) активно опровергала идею о свойственных женщинам отрицательных переживаниях, связанных с их полом. Она считала эту концепцию оскорбляющей и ненаучной. Автор соглашалась с существованием феномена зависти к пенису в общей форме, но считала, что это явление носит преходящий и относительно малозначимый характер. Как только девочка начинает осознавать чудесные возможности своего организма, зависть к пенису быстро проходит.

Horney (1926) не соглашалась с Фрейдом по поводу его утверждения о том, что девочка до периода достижения гетеросексуальности проходит фаллическую маскулинную фазу. Согласно Horney, девочки рождаются

женственными, имеют гетеросексуальные тенденции и рано осознают особенности анатомического строения своих половых органов.

Желание девочки быть мальчиком (мужчиной) является формой психологической защиты по отношению к более опасному желанию, каким является эдипальная любовь к отцу. Возникающее в связи с этой любовью чувство вины способно вызвать бегство от желания обладать отцом с трансформацией его в желание быть подобной ему. Таким образом, девочка психологически регрессирует к чувству зависти к мужчине, поскольку она не в состоянии переносить тяжесть своих собственных женских желаний.

Horney пришла к убеждению, что мужская зависть к матке более опасна, чем женская зависть к пенису. Согласно Horney, достижения мужчин в различных областях, их стремление к доминированию и исключению женщин из разных сфер жизни, являются бессознательными попытками компенсации их недостаточной роли в продолжении рода.

Преобладающее значение психосоциальных и культуральных факторов над физиологическими в динамике психосексуального развития подчеркивалось Stoller еще в 1968 году. Автор постулировал, что главным социальным фактором раннего развития как мальчиков, так и девочек, является ранняя идентификация с матерью. Это положение неминуемо приводит к выводу о том, что не вызывающая каких?либо сомнений у Фрейда исключительно маскулинная ориентация в психосексуальном развитии мальчиков в реальности подвергается сильному влиянию идентификации с матерью, что не может не ослаблять маскулинную идентификацию. Таким образом, с самого начала своего возникновения гендерная идентификация мальчиков не является исключительно маскулинной.

Определенная степень идентификации с обоими родителями приводит к тому, что младенец “вводит” в свой сэлф элементы, свойственные обоим полам. McDougall (1986) в этом контексте утверждает, что уже в очень раннем периоде детям свойственно желание не только обладать родителем противоположного пола, но и отождествлять себя с ним/ с ней. Таким образом проявляются признаки детской бисексуальности.

Согласно предложенной Irene Fast (1998) модели развития гендерной идентичности, девочки и мальчики постепенно дифференцируют себя из первично недостаточно дифференцированной матрицы. До того как наступит завершение периода дифференциации, “ не исключается ни один аспект мужественности или женственности”. Мужественность и женственность переживаются не как взаимо исключающиеся категории;

возможно развитие всех гендерных особенностей. На этом первичном уровне ребенок способен к одновременному воплощению как мужественности, так и женственности. В дальнейшем происходит гендерная дифференциация. Мужественность и женственность проявляются не только в анатомии, но и в чертах характера, личностных характеристиках и поведении. Становление гендерной идентичности неразрывно связано с теми ограничениями, которые ребенок приписывает мужественности или женственности. Осознание гендерных соответствий и многообразия ее значений во многом определяется влиянием культуральных традиций и социальных законов.

В целом ситуация выглядит следующим образом. Мальчики и девочки вступают в эдипальный период психосексуального развития с отсутствием однозначной гендерной идентификации. Биологическая основа гендерной идентификации у мальчиков маскулинная, у девочек феминная. Биологическая основа гендерной идентификации как у девочек, так и у мальчиков влияет на психологическое содержание переживания эдипального периода у представителей обоих полов.

Поскольку на характер прохождения личностью эдипального и преэдипального периодов оказывают влияние психосоциальные и культуральные факторы, определяющие психодинамику гендерной идентификации, их необходимо учитывать при анализе и интерпретации особенностей необходимой психотерапевтической коррекции возникающих при этом проблем.

Психосоциальные влияния на гендерную идентификацию младенца начинаются фактически сразу же после его рождения. Пол младенца определяет отношение к нему родителей.

Гендерные стереотипы, навязываемые социумом и принятые в любой культуре, отражают то, что думают люди о типичной женщине или мужчине. Гендерные стереотипы наиболее ярко проявляются в ситуациях отсутствия у популяции сколько?нибудь точной информации о событии или явлении, вследствие чего возникает факт вынужденного некритичного отношения к происходящему на основе общепринятых, «само собой разумеющихся» представлений.

В исследовании Williams и Best (1982), проведенном на выборке студентов колледжей 25 стран, имеющих значительные культуральные отличия (включая Бразилию, Индию, Нигерию, и Новую Зеландию), получены заслуживающие внимания результаты. Испытуемым предлагался список прилагательных, из числа которых требовалось выделить характеристики, относящиеся к мужскому, женскому полу, или в равной

степени к обоим полам. Авторы установили, что 20 из предложенных прилагательных были оценены респондентами 23 из 25 стран как признаки, чаще ассоциирующиеся с мужчинами. В их перечень вошли такие привычные традиционные определения, как “доминирующий”, “независимый”, смелый”, “решительный”, “независимый”. К определениям, наиболее часто ассоциированных с женщинами, были отнесены 23 прилагательных, в список которых вошли такие, как “мягкий”, “сентиментальный”, “эмоциональный”, “аффективный”.

Выявлены некоторые различия в оценке определений у представителей отдельных культур. Так, например, в Канаде, Израиле и Нидерландах имела место высокая дифференциация между мужскими и женскими стереотипами, в то время как в Боливии, Ирландии и Франции дифференциация была менее выраженной. США в этом отношении заняли промежуточное положение. Общей модели, на основании которой участниками эксперимента разных стран дифференцировались женские и мужские стереотипы, обнаружить не удалось.

Следует обратить внимание на то, что исследование проводилось на выборке студентов колледжей. Если бы опрос проводился на материале других социальных групп, очевидно, что и результаты исследования имели бы определенные отличия, поскольку и образовательный, и профессиональный статус способны значительно влиять на особенности формирования гендерных стереотипов.

По мнению Matlin (1987), гендерные стереотипы наиболее резистентны к культуральным изменениям. На них, с точки зрения автора, сравнительно слабо влияют различия между социальными группами. Их консервативность обусловлена сохранностью психологических установок, присущих нескольким поколениям.

Интроецированные, интернализованные и в конце концов трансмутированные в психике гендерные стереотипы трансфорируются в очень стойкие предрассудки, влияющие на систему убеждений и актуальное социальное поведение даже у тех лиц, которые на сознательном уровне считают себя лишенными гендерных предубеждений.

Сформированные в психике гендерные схемы приводят к существованию искусственной пропасти в психосоциальном восприятии обоих полов. Преувеличение гендерных различий особенно характерно для традиционных культур, но его влияние распространяется на модернистскую и даже на постмодернистскую культуру.

В то же время ряд авторов подчеркивал наличие в обществах нарастающей тенденции к акцентуации подобия гендерных идентичностей.

Так, Taylor (1978) c cоавторами обнаружили наличие у отдельных групп насления стремления к приравниванию характеристик гендерных стереотипов, в процессе которого происходит постепенное смешение индивидуальных признаков обоих полов.

Например, если члены группы были не в состоянии вспомнить, кем при их ответе на вопрос было сделано какое?то замечание, более вероятным оказывалось атрибутирование этого высказывания кому?то из членов группы одного и того же с ним пола.

Darley и Fazio (1980) считали, что сформированные в сознании популяции гендерные стереотипы играют роль самоисполняющихся пророчеств (“self?fulfilling prophecies), что приводит к социальному поведению, заложенному в гендерном стереотипе.

Gilligan (1982) приводит данные о том, что современная Западная культура традиционно более позитивно оценивает маскулинные характеристики, по сравнению с фемининными. Так, например, присущие мужчинам независимость и стремление к достижениям оцениваются выше таких проявлений феминности, как забота, мягкость и др. Автор призывает к смене подобной системы восприятия и предлагает замену односторонней положительной оценки достижений на положительную оценку способности к социальной интеракции, к межличностным контактам.

Анализируя проблему мужской идентичности в современном мире, Ross (1992) фиксирует внимание на очевидном факте социального давления, заставляющего мужчину соответствовать принятым в обществе атрибутам мужественности. Мужчине необходимо “вести себя по мужски’, даже в тех ситуациях, когда ему хочется проявить считающиеся женскими эмоции и формы поведения. Атрибуты женского поведения в силу разных причин могут стать привлекательными для мужчин, например, при длительном пребывании в исключительно женском обществе.

Поскольку мальчиков чаще всего воспитывают преимущественно матери, многие подходы и сомнения к психологическому содержанию мужской идентичности закладываются в раннем детском возрасте. Первыми значительными фигурами, “значимыми другими” для мальчиков оказываются женщины. Они являются базовыми моделями запечатленного и впоследствии проявляемого социального поведения. Мальчики на сознательном и бессознательном уровнях усваивают “женскую ауру”. женский стиль реагирования на раздражители, стратегии поведения, женские жизненные ритмы. Эти факторы импринтируются в психике мальчиков и сохраняют свое влияние в последующих периодах жизненного цикла.

Наряду с мужской сексуальностью, мужчины, по мнению Ross, проявляют желание вернуться к раннему периоду симбиотического контакта с матерью. В присутствии женщин мужчины втайне бессознательно стремятся к магическому возврату в период единства с матерью, и этот элемент впоследствии входит в структуру влечения к женщинам у взрослого мужчины. Этот психологический механизм лежит в основе феномена приобретения мужчиной женских качеств при значимых для него контактах с женщиной. В то же время мужчины при контактах с женщинами могут испытывать страх перед своей агрессивностью и деструктивностью, являющимися атрибутами мужественности.

Для многих мужчин современного мира агрессивность олицетворяется с атрибутом мужественности и они активно участвуют в конкурентной борьбе сублимируя агрессивность с целью “чтобы почувствовать себя мужчинами”.

Тем не менее, такая сублимация не всегда совершается в необходимое время. Импульсы агрессивности у какой?то части мужчин могут сублимироваться слишком поздно, и в таких случаях жертвами агрессивности становятся случайные лица, более слабые члены семьи, особенно дети. Факторами, предрасполагающими к агрессивности, являются антисоциальность, слабость эго, возникающая под воздействием психического или физического утомления, психо?эмоционального выгорания, психической травмы, конфликтных ситуаций, алкогольного опьянения, истощения и др.

Ross полагает, что в основе мужской агрессивности лежит бессознательный страх проявить себя череcчур женственным, лишенным истинно мужских качеств, продемонстрировать себя в роли “маменького сынка”.

Современные мужчины (в условиях современной и постмодернистской культуры) чаще всего к насилию не прибегают. Они предпочитают создавать в своем сознании и в глазах других имидж благородных, готовых прийти на помощь в экстремальных ситуациях, ответственных, достойных доверия людей. Согласно высказыванию автора, “…в наши дни мужчины типа Марлборо развивают в себе наряду с мужественностью качества нежности и заботы, до сих пор ассоциирующиеся с атрибутами женственности. Таким зрелым мужчинам обнаженная агрессивность кажется детской и нецивилизованной”(цит. по Ross, 1992, c.15.).

Гендерная идентификация претерпевает значительные изменения в период перехода от современного к постмодернистскому обществу.

Gergen (1991) пришел к заключению, что неоспоримый и жесткий биологический факт существования женского и мужского полов в

постмодернистском обществе “движется по направлению к мифологии”. Эпоха модернизма имела своих мужественных героев, выступающих в различных ипостасях и демонстрирующих смелость, прямоту. неподкупность, тактичность, но в необходимых случаях после удачного завершения своего бизнеса ? мягкость и сентиментальность.

В западной культуре примерами воплощенной мужественности являлись такие герои кинофильмов, как Gary Cooper, John Wayne, Humphrey Bogart, Marlon Brando, Paul Newman и др. В постмодернистской культуре подобные образы теряют или уже потеряли свою популярность. Они перестают стимулировать воображение, становятся скучными, и порой воспринимаются с иронией.

Wigley (1988) высказывает предположение, что такое изменение восприятия прежних эталонов мужественности связано с тем, что некоторые из этих киноартистов выступали и в других значительно менее мужественных образах, демонстрируя на экране женственные черты.

Botta (1988) полагает, что ранним признаком угрозы гендерной идентичности явилась публикация работы психобиолога John Money о транссексуализме. Money описывал лиц, которые, испытывая явления деперсонализации и не чувствуя, что их тела по настоящему принадлежат им, приходили к заключению, что они оказались несправедливо наделенными не теми гениталиями.

Автор сформулировал предположение, согласно которому биологических признаков может быть недостаточно для определения гендера. Концепция автора получила широкое распространение в средствах массовой информации и многие узнали, что возможно существование мужчины в теле женщины и наоборот, женщины в теле мужчины.

Gergen (1991) отмечает, что в 70?90 годы 20 века в западных странах отмечалось нарастающее количество лиц с признаками гомосексуализма. Автор не приводит конкретных объяснений этого факта, ограничиваясь его констатацией в рамках изменяющейся культуры.

Kessler, McKenna (1978) исследовали критерии определения гендерной идентичности в различных культурах. Они установили, что критерии, используемые транссексуалами, отличаются от используемых гетеросексуалами. А критерии, которыми пользуются взрослые, не соответствуют детским. Предствители некоторых культур распознают более двух гендеров.

Kipnis (2006), как и другие современные авторы, подчеркивает, что постмодернистская культура несет с собой разрушение традиционного

представления о гендерной идентичности. Прежде всего оказались размытыми концепции мужского доминирования. В развитых странах женщины становятся все более экономически независимыми от мужчин и осуществляют право свободного выбора по основным вопросам.

Тем не менее, анализ социального поведения женщин в постсовременном обществе показывает наличие определенной амбивалентности. Психологические установки женщин в каких?то проявлениях характеризуются инертностью, стремлением к сохранению прежних стереотипов.

Kipnis сравнивает динамику изменений в женской гендерной психологии с изменениями, происходящими в России, в которой, несмотря на значительные изменения, вызванные крахом коммунистической системы, психология “аппаратчика” и чиновника остается чрезвычайно живучей. “Внутренняя женщина” постсовременного мира сопротивляется психологии постсовременной женщины.

В постсовременной культуре все чаще встречается термин “постфеминизм” Акцентуируется близкое родство постфеминистских подходов с культурой потребления. Между женской психикой и культурой потребления развиваются созависимые отношения. Женщины постсовременности не останавливаются на достигнутой эмансипации. Они проявляют отчетливо нарастающее стремление овладевать всем тем, что ранее считалось мужскими прерогативами. Снижается престижность материнской роли, падает рождаемость. Эти явления наиболее выражены в зонах наибольшего развития элементов постмодернистской культуры.

Женщина в постсовременной культуре несет на себе чрезвычайно тяжелый груз противоречивых психосоциальных долженствований. С одной стороны, она должна соответствовать вызовам постмодернистского общества, чтобы поддерживать свой социальный престиж, выступать в роли как можно более безукоризненной модели образца передовой заслуживающей уважения и подражания женщины. С другой стороны, она должна сохранять основные традиционные женственные характеристики, относящиеся прежде всего к роли матери, воспитывающей детей, создающей особый благоприятный психологический климат в семье.

В результате женщина постсовременности находится в состоянии постоянного эмоционального напряжения, стараясь одновременно реализовать две совершенно различные тактики и стратегии поведения. В такой ситуации нагрузка на сэлф женщины может выходить за границы психологической переносимости. Феномен “перенасыщенности сэлфа”

(Короленко, Дмитриева, 2007) возникает, в частности, и в связи с задействованием этого механизма.

Перенасыщенность сэлфа постсовременной женщины не проходит бесследно, создавая благоприятную почву для развития повреждающих психических функций и организации (Короленко, Дмитриева, 2009), психических нарушений непсихотического и личностного уровня, вызываемых кризисом идентичности .

Одной из возможных попыток выхода из ситуации и средством нейтрализации деформированной идентичности является дальнейший уход от остающихся в психике элементов традиционной женской гендерной идентичности в направлении формирования мужской модели идентичности. Примером такой реализации является тотальное погружение в работу, со ставкой ва?банк на делании карьеры, с отказом от традиционных женских личных и социальных ролей.

Женский работоголизм становится все более типичным явлением постсовременного общества. Во многих случаях работоголизм приводит женщину постсовременного мира к экзистенциальному кризису и тяжелой депрессии. Это происходит в ситуации, когда не складывается профессиональная карьера, происходит разрушение сформированного жизненного идеала, с потерей центральной мотивации, деформацией ценностной сферы и системы жизненных смыслов.

Возможны и другие аддиктивные реализации как способ бегства от ставшей слишком трудно переносимой реальности. Наиболее частыми аддиктивными агентами, к которым формируется аттачмент, являются алкоголь, курение, шоппинг, секс, патологический гэмблинг и Интернет.

Hubbard (1990) критикует попытки научного обоснования стремлений обнаружить врожденные или физические различия, которые могли бы обосновать женскую инферирность, отличающуюся от мужской. Автор указывает на отсутствие значительных физических различий между полами, кроме различий в половой системе, в репродуктивных органах. Существующие различия, за исключением роста, обусловлены, по мнению автора, влиянием социальных, а не биологических факторов.

Nancy Kline (1992) относит к категории женственности в постмодернистской культуре способность женщин “ думать интерактивно и таким образом создавать мыслящую среду”. Под последней автор понимает “комплекс условий, в которых человеческие существа способны лучше мыслить… Без этого мы делаем глупые, неизбежно смертельные вещи. Без этого лидеры контролируют скорее, чем создают, и сдерживают скорее,

чем стимулируют. Без мыслящей среды, мы фактически разрушаем друг друга”.

Компоненты мыслящей среды включают умение слушать собеседника, задавать острые вопросы, способствующие разрушению предубеждений, способность создавать атмосферу равенства, свободного обмена информацией. Интерактивное мышление подразумевает широкий многосторонний процесс с участием интуиции, чувств, когниции, творчества, разрушения барьеров дискриминационных сексистских формул.

По мнению Nancy Kline, мужчины в “немыслящем” окружении отказываются от альтернативного мышления, думают в полярных категориях победы или поражения, по принципу “все или ничего”, “мы или они”. Мужчины обучаются тому, что их совершенство оценивается по тому, насколько хорошо они способны контролировать других людей, как далеко они продвигаются по служебной лестнице, занимают ли они ее высшие ступени. Мужчин стимулируют к проявлению интерактивного мышления по отношению к вещам, схемам, планам, системам, но не по отношению к людям. Таких людей называют «достижителями», в противоположность

«аффилиаторам», к числу которых относят женщин, с момента рождения замотивированных размышлять и вести себя в межличностных отношениях интерактивно, думать о людях и вместе с ними.

Эти два послания сами по себе создают различные социальные ситуации и способы специфичного для каждого гендера решения проблем. В постмодернистской реальности сохраняется почва, питающая дискриминационные подходы. Это находит выражение в том, что общество недооценивает значение способности женщин к созданию мыслящей среды и присущего им интерактивного мышления. Несмотря на то, что результаты исследований последних лет регистрируют и в целом не отрицают наличие у женщин подобных качеств, к этим личностным особенностям женщин относятся формально, а данные проведенных исследований не получают должного практического применения. Выявленные способности женщин рассматриваются чаще всего в качестве “занятного” феномена, к ним относятся как к случайному, научно необоснованному явлению, которое может проявляться в отдельных случаях, но не типично для большинства женщин.

Мужчины в постмодернистской культуре по?прежнему продолжают обучаться необходимости соответствовать престижной модели ”настоящего мужчины”. Культурально обусловленные черты настоящего мужчины включают имидж физической силы, несгибаемой воли, бескомпромиссности, а также бесчувственности, отсутствия мягкости, какой?либо сентиментальности, постоянного ощущения собственной

правоты. Kline (1993) и Miles (1992) подчеркивают, что некритичное отношение и реализация такой мужественной модели объективно приводит к опасности разрушения мира и окружающей среды. Жертвами подобного сценария становятся сами мужчины. Авторы считают большой ошибкой ассоцицировать предлагаемый культурой имидж мужественности с мужчинами как таковыми.

По мнению Anderson (2001), в настоящее время многие люди находятся в процессе активного поиска глубинного смысла жизни. Их не удовлетворяет функционирование в системе поверхностного сэлфа, создаваемого под воздействием средств массовой информации, в особенности телевидения и рекламы. Автор полагает, что эти воздействия приводят к тому, что оба пола страдают от негативного образа собственного тела (телесный компонент идентичности), и что все больше людей испытывают сексуальную неудовлетворенность и сексуальные дисфункции. Несмотря на то, что навязываемые культурой стереотипные модели многих не удовлетворяют, надоедают, вызывают скуку и нарастающее раздражение, к сожалению, в обществе преобладают противоположные процессы. Доминирующая в постмодернистской культуре гендерная стереотипия оказывает деструктивное влияние на общество, способствуя тем самым дальнейшему усилению деформированных социальных тенденций и ущербной личностной и социальной идентичности его членов.

Гендерные предубеждения во многих развитых странах находят выражение, например, в том, что рождение мальчика, во всяком случае как первого ребенка, предпочитается рождению девочки.

Darley, Fazio (1980) подчеркивают общую тенденцию к недооценке женских достижений в различных областях, не относящихся к традиционно женским. Они включают достижения в научной деятельности, технологии, производстве, творчестве. Часто высказываются отрицательные суждения о профессиональной пригодности женщин, по сравнению с мужчинами.

Magire (1995) обращает внимание на то, что истоки насыщенных предубеждениями гендерных ожиданий обнаруживаются уже в осуществлении парентинга (родительствования).

Ожидается, что мать возьмет на себя всю ответственность за физическое благополучие ребенка, будет адекватно ухаживать за ним, окружать заботой и лаской.

Роль отца ассоциируется с экономической поддержкой и помощью ребенку в постепенном выходе за границы внутрисемейных контактов и установлении постоянно растущих связей с окружающим миром.

В то же время недостаточно учитывается, что в постсовременном обществе эти разные родительские функции присущи как женщинам, так и мужчинам. Увеличивается количество матерей, предпочитающих возлагать на себя традиционно отцовские обязанности, в то время как их мужья проявляют тенденцию к исполнению активностей, ранее традиционно считавшихся материнскими.

В семьях постсовременного мира как мальчики, так и девочки часто отрицательно реагируют на доминирование матери в семье, что находит выражение в деидеализации отца и его авторитета. В результате мужские формы деятельности и связываемые с ними мужественные качества оцениваются более высоко, чем женские. Такая динамика неизбежно ведет к принижению роли женщины в обществе.

Происходящая девальвация женщин в контексте идентификации с мужскими и женскими характеристиками обоих родителей и их разными материнскими и отцовскими функциями, оказывает глубокое влияние на оба пола. Создаваемые культуральными влияниями содержания воображения формируют специфический стереотипный образ женщины, получающей основное удовольствие от осознания своей внешней привлекательности и умения осуществлять заботу. Идентификация с мужскими качествами для девочки не является такой угрозой, как отождествление себя с женскими качествами для мальчика. Последние попадают для многих в категорию не очень желательных жизненных целей.

Gaylin (1992), анализируя особенности мужской идентичности, приходит к заключению, что последняя значительно ограничивается теми ролями, которые сами мужчины выбирают для себя.

Содержания мужской идентичности постоянно гонят их к достижению фактически недостижимых целей. Сформированная ситуация хронического стресса вызывает непрекращающееся эмоциональное напряжение, что чревато возникновением кризисной идентичности и развитием психических и соматических расстройств. Для таких мужчин характерен постоянный страх сексуальной несостоятельности и возникновения импотенции. Образуются бредоподобные опасения оказаться лишенными присущих мужчинам сексуальных качеств и функций.

Понятие мужественности сливается с сексуальной состоятельностью, что в некоторых культурах проявляется в культе мачизма. Прототип мачо был сформирован в Средиземноморском регионе (Gilmore, 1990). Автор пишет: “Андалузийцы глубокого юга Испании стремятся доказывать свою мужественность публично… Они являются горячими последователями псевдо религиозной испанской “веры в мужественность”. Если Ваш имидж

соответствует данному прототипу, Вы являетесь настоящим мужчиной, “воплощенным мачо”. Если нет – Вы становитесь “flojo”, что в буквальном переводе означает пустой, ленивый, а иногда используется для обозначения разряженной батарейки или другого не работающего инструмента. Flojo ассоциируется с неадекватностью, бесполезностью, неэффективностью.

Культ мачо распространен также в Сицилии, Турции, Балканских странах, Центральной и Латинской Америке. Приверженность этому культу сохраняют представители многих эмигрантских испаноязычных общин в Северной Америке.

Характерная для постмодернистского общества дефицитарность эмоций и нарастающая популярность нарцисстических подходов неизбежно приводит к обеднению содержаний интимных отношений, к уходу от искреннего взаимопонимания, спиритуальности, сопереживания, глубины любовных эмоций. Вместо этих, необходимых для гармоничного развития здоровой идентичности качеств, акцентуируется механическая, главным образом физиологическая составляющая взаимоотношений и сексуальных реализаций. Постмодернистские имиджи гендерных идентификаций объективно способствуют прогредиентному процессу выхолащивания высших эмоциональных переживаний в сфере интимных отношений.

Культ мачо и его замаскированные косвенные влияния отражают типичную для постмодернистского общества динамику.

Обращает на себя внимание также определенное расширение атрибутов женской гендерной идентификации. Образ престижной и успешной женщины в постмодернистской культуре стал включать раскрепощенность, сексуальную активность, ассертивность, доминирование и агрессию в сексуальных контактах.

Постмодернистская культура вносит значительные изменения в содержание сексуальных отношений. В фильме “Прелестная женщина” (“Pretty Wopman”) играющая роль проститутки Джулия Робертс (“Julia Roberts) получает от более опытной подруги совет, никогда не целовать клиента в губы. Это связано с тем, что поцелуй в постсовременной культуре стал считаться более интимным, чем половое сношение актом. Поцелуй является сигналом романтических отношений, выходящих за рамки бизнеса (Libeau, 2007).

В настоящее время многие подростки в Северной Америке на бессознательно – сознательном уровне оценивают содержание интимных отношений в соответствии с этой моделью. Поцелуи и прикосновения, с их точки зрения, отражают настоящую интимность, а половой контакт и

оральный секс воспринимаются как составляющие случайной, ни к чему не обязывающей связи.

Оральный секс и другие формы сексуального контакта рассматриваются подростками и лицами молодого возраста вне контекста интимных отношений (Stepp, 1999).

Cornell et al. (2006), изучая растущую популярность среди американских подростков орального секса, отмечает в качестве причин выбора такого способа контакта следующие: для улучшения отношений (24.8%); для получения удовольствия (19%); для повышения престижа (17.4%); из любопытства (12.4%); в связи с меньшим риском (9.8%).

Mundy (2000) констатирует, что современные американские школы наводнила сексуальная активность. В средствах массовой информации часто появляются материалы на эту тему. Так, Bakramptour и Shapiro (2005) сообщали о широкой распространенности орального секса в средних школах, им занимаются в аудиториях, спортивных залах, на паркингах, в душевых кабинах.

Драматические последствия подросткового секса описывают ряд авторов (Ressner, 2003 и др.).

Сексуальная активность процветает не только в стенах школ, она совершается чаще всего на вечеринках, после различных значимых событий, на дискотеках, в частных домах во время отсутствия родителей, или при наличии спящих или безразличных родителей, которым нет дела до того, что происходит с их детьми. Провоцирующим сексуальные контакты фактором является употребление алкоголя.

Halpern?Felster et al. (2003) описывают подростковую игру, называемую Снэп (Snap). Во время игры девочки подростки надевают пластиковые разноцветные браслеты, цвет которых сигнализирует вид секса, которым они предпочитают заниматься. Так, например, красный цвет обозначает секс во время танцев (lap dance), зеленый – секс вне дома, голубой ? оральный секс, черный – обычный сексуальный акт. Сорванный с руки девочки браслет считается “купоном” для совершения обозначенного цветом сексуального акта. Эта игра получила распространение во многих районах США, втом числе в Вашингтоне, Дистрикт Колумбия, таких городах, как Нью?Йорк и Филадельфия.

Следует иметь ввиду, что в формировании гендерной идентичности значительную роль играют бессознательные воздействия, отражающие содержания алгоритмических гендерных моделей бессознательной системы разума. Valian (1998) в процессе анализа причин сравнительно медленного

карьерного продвижения женщин в постмодернистском обществе обнаруживает значение влияния скрытых внутренних факторов, которые, наряду с внешней легко выявляемой дискриминацией, серьезно влияют на базисные элементы отношения к гендерной идентификации. Бессознательные силы создают невидимый барьер, “потолок”, удерживающий скорость и ограничивающий диапазон социального успеха женщин, несмотря на одинаковые с мужчинами формальные данные (образование, интеллект, результаты выполнения различных тестовых заданий).

Valian считает, что такие значимые “внешние” дискриминационные факторы и воздействия, как более низкая заработная плата, более высокие требования, недооценка профессиональных достижений, харассмент (сексуальные приставания) на рабочем месте не достаточны для объяснения стереотипных дискриминационных ситуаций, остающихся типичными для постсовременной культуры.

Находящиеся в бессознательной сфере скрытые убеждения называются Valian «гендерными схемами”. Гендерные схемы определяют исходные базисные ожидания, касающиеся всего того, на что способна женщина и мужчина, каким будет качество выполняемой ими работы, будет ли правильным сделанный ими выбор, будут ли правильными и перспективными их профессиональные решения.

Гендерные схемы не эквивалентны стереотипам. Стереотип относится к одному конкретному виду гипотез. Гендерные схемы включают в себя больший по объему круг понятий и подходов, которые носят обобщающий, неконкретный и вместе с тем категорический, максималистский характер. Сила воздействия гендерных схем заключается как раз в том, что они не осознаются, действуют на бессознательном уровне.

Мужчины и женщины в постмодернистском обществе на уровне осознания часто искренне придерживаются и поддерживают положение о равенстве мужского и женского полов. Однако, сами по себе сознательные убеждения неспособны сколько?нибудь эффективно контролировать активность бессознательных гендерных схем.

Наши реальные оценки поведения, профессиональной деятельности других людей находятся под сильнейшим воздействием бессознательных категоричных и бескомпромиссных убеждений о гендерных различиях.

Гендерные схемы можно отнести к разряду функционирующих в режиме ожидания интуитивных гипотез об особенностях мышления, эмоционального реагирования и стиля поведения женщин и мужчин.

В постмодернистской культуре гендерные схемы являются реликтами прежних культур, и, прежде всего, традиционной культуры.

Так, наприсер, мужская гендерная идентичность характеризуется активностью, решительностью, независимостью, бескомпромиссностью, у успешностью.

Женские гендерные схемы включают совершенно другие признаки: готовность к оказанию помощи, заботливость, коммуникабельность, опеку, эмоциональную экспрессивность.

Эмоционально экспрессивные, склонные к опеке, характерологически мягкие мужчины в контексте бессознательных гендерных схем воспринимаются как женственные. Ассертивные независимые женщины воспринимаются как мужественные, лишенные “истинных” женственных качеств.

Гендерные схемы страдают сверхупрощенностью. В реальности мужественные и женственные черты не исключают друг друга и не находятся в оппозиции. Каждый человек вне зависимости от пола является носителем мужских и женских личностных особенностей, которые проявляются в зависимости от ситуации.

Подвергаясь воздействию гендерных схем, можно легко потерять чувство реальности. Эта опасность особенно представлена в постмодернистском обществе, где женщины все более часто задействуются в традиционно мужских, а мужчины – в традиционно женских профессиях.

Moen et al. (1999) констатирует, что с 1950 годов зарабатывающий отец и занимающаяся исключительно домашним хозяйством и детьми мать, становятся все реже статистически встречающимся явлением. Все большую популярность приобретают работающие матери, женщины менеджеры, незарегистрированные браки, неполные семьи.

Eisenstein (2007) отмечает, что все « …большее число женщин сегодня служит в армиях, занимая командные посты, как, например, генерал Kempinski (армия США); женщины участвуют в войнах, милитаризируются в личной жизни; служат в действующих армиях в странах третьего мира, являются иммигрантками и беженцами. Все вышеперечисленное дестабилизирует традиционные значения гендера”.

Женщины были избраны президентами Германии, Чили и Либерии, Condoleezza Rice была Госсекретарем США в правительстве Джорджа Буша младшего. Tzipi Livni была во время правления Голды Меир первым министром иностранных дел Израиля и шесть женщин были избраны в парламент Хамаза.

В американском телесериале “Главнокомандующий” женщина выступала в роли президента США.

Фаундация Рокфеллера (Rockefeller Foundation) в сотрудничестве с журналом «Time» провела широкомасшабное исследование гендерных проблем в США. Анализ результатов исследования позволил прогнозировать, что впервые в истории страны к концу 2009 года женщины составят более половины рабочей силы в США. В этом контексте Gibbs (2009) сообщает, что американские мужчины и женщины согласны с констатацией происходящих изменений женской гендерной идентификации. Исследование выявило озабоченность мужчин и женщин расширением репертуара женского ролевого поведения, оказывающего влияние на детей, что должно, с точки зрения испытуемых, приниматься во внимание официальными органами.

Феномен традиционной гендерной идентичности, таким образом, подвергается в постмодернистской культуре нарастающей атаке. Сильное влияние на личность и общество гендерных схем остается, однако оно, вопреки концепции Valian, не в состоянии эффективно противостоять воздействиям постмодернистской культуры. Об этом свидетельствуют стирание границ гендерных идентичностей, ре?сексуализация гендера, в процессе которой женщины ведут себя как мужчины, и ре?гендеризация гендера, когда женщины становятся более модернистскими и разнообразными (Eisenstein); широкое распространение гомосексуализма и лесбианства, возрастающая сексуальная флюидность.

Fausto?Sterling (2000) анализируя ситуацию в постмодернистском мире, приходит к заключению, что “этикетирование кого?либо мужчиной или женщиной является социальным решением”.

Акцент только на внешнем виде затуманивает ясность восприятия. Автор считает, что юридическое признание существования двух полов искажает реальность того, что “мужественность и женственность являются культуральными понятиями”, социальными конструкциями, и что в действительности “мужчина и женщина находятся на полюсных концах биологического континуума”.

Понятие пола как таковое подвергается этим постмодернистским автором критике. Она считает, что термин “пол” отражает лишь “впечатления о половых различиях”.

Megerowitz (2002), развивая ту же идею, пишет о “перекрывании” полов, о возможности “универсальной бисексуальности”: мужчины и женщины имеют как мужские, так и женские половые гормоны – все женщины обладают мужскими характеристиками, а все мужчины – женскими”. Поэтому, с научной точки зрения, неточно “классифицировать

людей как исключительно мужчин или исключительно женщин. Биология пола не столь однозначна”.

Krieger, Smith (2004) отмечают, что “социальные и этические условия влияют на характер проявления биологически детерминированных половых признаков” и что имеются связи между конституцией тела и политикой тела”. Новые конструкты пола и гендера отражают эту постмодернистскую текучесть. Лица, самоопределяющие себя как трансгендерных, транссексуальных индивидуумов, значительно сглаживают традиционно установленные границы между гендерными и половыми различиями.

Krieger (2003) приходит к выводу о том, что гендерная идентификация оказывает влияние на биологические характеристики, а связанные с полом признаки способны влиять на гендер.

Проблема гендера и пола затрагивалась также в работе Oyama (2000). Автор подчеркивала насущную необходимость понимания сильнейшего влияния гендерной идентификации на восприятие человеком собственного тела и сексуальности. Сформированный таким образом имидж, в свою очередь, оказывает влияние на гендер. Oyama убеждена, что природа не ограничивается существованием только двух полов и только двух гендеров. Она подразумевает, что пол и гендер являются частью “наиболее интимных конструкций нашего политического мира”. Процесс гендеризации пола и сексуализации гендера происходит постоянно. Пластичность и вариабильность пола менее заметны, чем постмодернистская множественность гендера.

Butler (2004) утверждает, что неоспоримые данные о постсовременной множественности гендерных идентификаций вступают в нарастающую конфронтацию с принятой в социумах гендерной категоризацией, которую автор называет “анатомическим эссенциализмом”. Универсализацию существующего разделения гендеров Butler определяет как форму”культурального империализма”.

В настоящее время делается акцент на том, что биология не является судьбой. Человек формируется под влиянием социума и не является исключиельно биологической экзистенцией, которую можно определять в парадигме инстинктов или драйвов. Человек постсовременного мира является не только продуктом биологической эволюции, но и следствием социальных, экономических и политических изменений. Общепринятая и слишком упрощенная формула пола постепенно заменяется в постмодернистской культуре концепцией гендера, позволяющей понять плюрализм выборов и множественность фрагментированных ценностей и смыслов, актуализирующихся в межличностных отношениях.

Представленные факты и взгляды вышеуказанных авторов демонстрируют актуальность проблемы изменяющейся гендерной идентичности в постсовременном мире.

Негативная трансформация гендерной идентичности детерминирует развитие и распространенность различных сексуальных дисфункций и девиаций, а также их специфику, характерную для постсовременной культуры.

<< | >>
Источник: Ц.П.Короленко, Н.В.Дмитриева. СЕКСУАЛЬНОСТЬ В ПОСТСОВРЕМЕННОМ МИРЕ. 2011

Еще по теме Глава 2.Гендерная идентичность постмодернизма Постмодернизм как фактор формирования новой гендерной идентичности:

  1. Типология формирования и классификация видов постмодернистской гендерной идентичности
  2. Роль языка в формировании негативной гендерной идентичности
  3. Деформация гендерной идентичности как проблема консультативной психологии и психотерапии
  4. Глава 10. Нетрадиционная сексуальная идентичность Лесбийская идентичность
  5. Глава 7.Влияние семьи на сексуальную идентичность
  6. Гендерная флюидность
  7. ИДЕНТИЧНОСТЬ ПОЛОВАЯ
  8. ИДЕНТИЧНОСТЬ
  9. Гомосексуальная идентичность
  10. Глава 9. Аддиктивная сексуальная идентичность Любовные аддикции и аддикции избегания
  11. Интеракция и идентичность: Ирвинг Гоффман
  12. д. Идентификация (идентичность, похожесть).