<<
>>

Д.С. Мережковский. Грядущий хам

I

«Мещанство победит и должно победить», — пишет Герцен в 1864 году в статье «Концы и начала». «Да, любезный друг, пора прийти к спокойному и смиренному сознанию, что мещанство — окончательная форма западной цивилизации».

Трудно заподозрить Герцена в нелюбви к Европе. Ведь это именно один из тех русских людей, у которых, по выражению Достоевского, «две родины: наша Русь и Европа». Может быть, он сам не знал, кого любит больше — Россию или Европу. Подоб­но другу своему Бакунину, он был убежден, что последнее осво­бождение есть дело не какого-либо одного народа, а всех народов вместе, всего человечества и что народ может освободиться окон­чательно, только отрекаясь от своей национальной обособленно­сти и входя в круг всечеловеческой жизни. «Всечеловечество», которое у Пушкина было эстетическим созерцанием, у Герцена, первого из русских людей, становится жизненным действием, подвигом. Он пожертвовал не отвлеченно, а реально ради своей любви к Европе своей любовью к России. Для Европы сделался вечным изгнанником, жил для нее и готов был умереть за нее. В минуты уныния и разочарования жалел, что не взял ружья, которое предлагал ему один работник во время революции 1848 года в Париже, и не умер на баррикадах...

В подтверждение своих мыслей о неминуемой победе мещан­ства в Европе Герцен ссылается на одного из благородных пред­ставителей европейской культуры, на одного из ее «рыцарей без страха и упрека» — на Дж. Ст. Милля.

«Мещанство, — говорит Герцен, — это та самодержавная толпа сплоченной посредственности... которая всем владеет, — толпа без невежества, но и без образования... Милль видит, что все около него пошлеет, мельчает; с отчаянием смотрит на подавляющие массы какой-то паюсной икры, сжатой из мириад мещанской мелкоты... Он вовсе не преувеличивал, говоря о суживании ума, энергии, о стертости личностей, о постоянном мельчании жиз­ни, о постоянном исключении из нее общечеловеческих интере­сов, о сведении ее на интересы торговой конторы и мещанского благосостояния. Милль прямо говорит, что по этому пути Англия сделается Китаем, — мы к этому прибавим: и не одна Англия». Ни Милль, ни Герцен не видели последней причины этого ду­ховного мещанства. «Мы вовсе не врачи! Мы — боль», — предуп­реждает Герцен. И действительно, во всех этих пророчествах — не только для Милля, но отчасти и для Герцена, пророчествах на собственную голода — нет никакого вывода, а есть лишь крик неизвестной боли, неизвестного ужаса. Причины мещанства Гер­цен и Милль не могли видеть, как человек не может видеть лицо свое без зеркала. То, чем они страдают и чего боятся в других, находится не только в других, но и в них самих, в последних непереступаемых и даже невидимых для них пределах их собствен­ного религиозного, вернее, антирелигиозного сознания.

Последний передел всей современной европейской культуры — позитивизм, или, по терминологии Герцена, «научный реализм», как метод не только частного научного, но и общего философ­ского и даже религиозного мышления. Родившись в науке и фи­лософии, позитивизм вырос из научного и философского созна­ния в бессознательную религию, которая стремится упразднить и заменить собою все бывшие религии. Позитивизм в этом широ­ком смысле есть утверждение мира, открытого чувственному опы­ту, как единственно реального, и отрицание мира сверхчувствен­ного: отрицание конца и начала мира в Боге и утверждение бес­конечного и безначального продолжения мира в явлениях, бесконечной и безначальной, непроницаемой для человека сре­ды явлений, середины, посредственности, той абсолютной, со­вершенно плотной, как Китайская стена, «сплоченной посред­ственности»...

того абсолютного мещанства, о котором говорят Милль и Герцен, сами не разумея последней метафизической глу­бины того, что говорят.

В Европе позитивизм только делается — в Китае он уже сде­лался религией...

Китайцы — совершенные желтолицые позитивисты, европей­цы — пока еще несовершенные белолицые китайцы. В этом смыс­ле американцы совершеннее европейцев. Тут крайний Запад схо­дится с крайним Востоком.

Для Герцена и Милля то столкновение Китая с Европой, ко­торое начинается, но, вероятно, не кончится на наших глазах, имело бы особенно вещий, грозный смысл. Китай довел до со­вершенства позитивное созерцание, но позитивного действия всей прикладной технической стороны положительного знания недо­ставало Китаю. Япония, не только военный, но и культурный авангард Востока, взяла у европейцев эту техническую сторону цивилизации и сразу сделалась для них непобедимой.

...Кто верен своей физиологии, тот и последователен, кто последователен, тот и силен, а кто силен, тот побеждает. Япония победила Россию. Китай победит Европу, если только в ней са­мой не совершится великий духовный переворот, который опро­кинет вверх дном последние метафизические основы ее культуры и позволит противопоставить пушкам позитивного Востока не одни только пушки позитивного Запада, а кое-что более реальное, более истинное.

Вот где главная «желтая опасность» — не извне, а внутри; не в том, что Китай идет в Европу, а в том, что Европа идет в Ки­тай...

У Герцена были две надежды на спасение Европы от Китая.

Первая, более слабая, на социальный переворот. Герцен ста­вил дилемму так:

«Если народ сломится — новый Китай неминуем. Но если на­род сломится — неминуем социальный переворот».

Спрашивается: чем же и во имя чего народ, сломивший соци­альный гнет, сломит и внутреннее духовное начало мещанской культуры? Какою новою верою, источником нового благородства? Каким вулканическим взрывом человеческой личности против безличного муравейника?..

Итак, на вопрос, чем народ победит мещанство, у Герцена нет никакого ответа. Правда, он мог бы позаимствовать ответ у своего друга, анархиста Бакунина, мог бы перейти от социализма к анархизму. Социализм желает заменить один общественный по­рядок другим, власть меньшинства — властью большинства; анар­хизм отрицает всякий общественный порядок, всякую внешнюю власть во имя абсолютной свободы, абсолютной личности — это­го начала всех начал и конца всех концов. Мещанство, непобеди­мое для социализма, кажется (хотя только до поры до времени, до новых, еще более крайних, выводов, которых, впрочем, ни Герцен, ни Бакунин не предвидели) победным для анархизма. Сила и слабость социализма как религии в том, что он предопре­деляет будущее социальное творчество и тем самым невольно вклю­чает в себя дух вечной середины, мещанства, неизбежное метафи­зическое следствие позитивизма как религии, на котором и сам он, социализм, построен. Сила и слабость анархизма в том, что он не предопределяет никакого социального творчества, не связывает себя никакой ответственностью за будущее перед прошлым, и с истори­ческой мели мещанство выплывает в открытое море неизведанных исторических глубин, где предстоит ему или окончательное круше­ние, или открытие нового неба и новой земли. «Мы должны разру­шать, только разрушать, не думая о творчестве, — творить не наше дело», — проповедует Бакунин. Но тут уже кончается сознательный позитивизм и начинается скрытая, бессознательная мистика, пусть безбожная, противобожная, но все же мистика... Бакунинский «абсолютно свободный человек» слишком похож на фантасти­ческого «сверхчеловека», нечеловека, чтобы со спокойным серд­цем мог его принять Герцен, который боится всякой мистики больше всего, даже больше самого мещанства, не сознавая, что этот суеверный страх мистики уже имеет в себе нечто мистичес­кое. Как бы то ни было, правоверный социалист Герцен отшат­нулся от впавшего в ересь анархиста Бакунина.

В конце жизни Герцен потерял или почти потерял надежду на социальный переворот в Европе, кажется, впрочем, потому, что перестал верить не столько в его возможность, сколько в спаси­тельность.

Тогда-то загорелся последний свет в надвигавшейся тьме, последняя надежда в наступавшем отчаянии — надежда на Рос­сию, на русскую сельскую общину, которая будто бы спасает Европу.

II

...Когда Герцен бежал из России в Европу, он попал из одно­го рабства в другое, из материального в духовное. А когда захотел обратно бежать из Европы в Россию, то попал из европейского движения к новому Китаю — в старую «китайскую неподвиж­ность» в России...

Если так, то, казалось бы, прежде чем произносить смертный приговор европейской культуре и бежать от нее к русскому вар­варству в отчаянии последнего безверия, следовало подумать, нельзя ли эти два обмелевших начала всемирной культуры — ре­лигию и общественность — как-нибудь сдвинуть с их общей по­зитивной мели в их общую религиозную глубину. Почему же Гер­цен об этом не думает? Кажется, все потому же: религиозных глубин боится он еще больше, чем позитивных мелей; ему мере­щится в глубине всякой мистики свирепое чудовище реакции, своего рода апокалиптический зверь, выходящий из бездны.

За осторожного Герцена подумал и ответил неосторожный Бакунин... В 1869 году Бакунин предложил принять в основу социа­листической программы отрицание всех религий и признание, что «бытие Бога несогласно со счастьем, достоинством, разумом, нравственностью и свободою людей».

Когда большинство отвергло эту резолюцию, Бакунин с не­которыми членами из меньшинства образовал новый союз... пер­вый параграф коего гласил: «Союз объявляет себя безбожным».

Этот яростный «антитеологизм» есть уже не только отрицание религии, но и религия отрицания, какая-то новая религия без Бога, полная не менее фанатическою ревностью, чем старые религии с Богом. Тургенев удивился, услышав о выходке Бакунина на Берн­ском конгрессе. «Что с ним случилось? — спрашивал у всех Тургенев. — Ведь он всегда был верующим, даже Герцена бранил за атеизм. Что же с ним такое случилось?»

Бакунин и Герцен, желая бороться с метафизической идеей о Боге, на самом деле борются только с историческими призрака­ми, искажающими преломлениями этой идеи в туманах полити­ческих низин... Неужели Бакунин и Герцен никогда не думали о том, что значит и это слово Христа: Я научу вас истине, а истина сделает вас свободными.

...В первом царстве — Отца, Ветхом Завете, открылась власть Божия как истина; во втором царстве — Сына, Новом Завете, открывается истина как любовь; в третьем, и последнем царстве — Духа, в Грядущем Завете, откроется любовь как свобода. И в этом последнем царстве произнесено и услышано будет последнее, никем еще не произнесенное и не услышанное имя Господа Гря­дущего: Освободитель.

Но здесь мы уже сходим не только с этого берега, на котором стоит европейская культура — со своим мещанством прошлого и настоящего, — но и с того берега, на котором стоит Герцен пе­ред мещанством будущего; мы выплываем в открытый океан, в котором исчезают все берега, в океан грядущего христианства как одного из трех откровений всеединого Откровения Троицы...

Предсмертное видение Герцена — Россия как «свободной жизни край» и русская крестьянская община как спасение мира. Старую любовь свою он принял за новую веру, но, кажется, в последнюю минуту понял, что и эта последняя вера — обман. Если, впрочем, обманула вера, то любовь не обманула; в любви его к России было какое-то истинное прозрение: не крестьянская община, а христианская общественность, может быть, в самом деле будет новой верой, которую принесут юные варвары старо­му Риму.

В судьбе Герцена, этого величайшего русского интеллигента, предсказан вопрос, от которого зависит судьба всей русской ин­теллигенции: поймет ли она, что лишь в грядущем христианстве заключена сила, способная победить мещанство и хамство гряду­щее? Если поймет, то будет первым исповедником, мучеником нового мира, а если нет, то, подобно Герцену, — только послед­ним бойцом старого мира, умирающим гладиатором.

III

...Когда вглядываешься в лица тех, от кого зависят ныне судь­бы Европы, вспоминаются предсказания Милля и Герцена о не­минуемой победе духовного Китая. Прежде бывали в истории из­верги — Тамерланы, Аттилы, Борджиа. Теперь уже не изверги, а люди как люди. Вместо скипетра — аршин, вместо Библии — счетная книга, вместо алтаря — прилавок. Какая самодовольная пошлость и плоскость в выражении лиц! Смотришь и «дивишься удивлением великим», как сказано в Апокалипсисе, откуда взя­лись эти коронованные лакеи, эти торжествующие хамы? Да, со времени Герцена и Милля мещанство делало в Европе страшные успехи.

Все благородство культуры, уйдя из области общественной, сосредоточилось в уединенных личностях, в таких великих отшель­никах, как Ницше, Ибсен, Флобер и все еще самый юный из юных — старец Гёте. Среди плоской равнины мещанства эти без­донные артезианские колодцы человеческого духа свидетельству­ют о том, что под выжженной землею еще хранятся живые воды. Но нужен геологический переворот, землетрясение, чтобы под­земные воды могли вырваться наружу и затопить равнину, снести муравьиные кучи, опрокинуть старые лавочки мещанской Евро­пы. А пока — мертвая засуха...

Но тут невольно, с последним отчаянием или с последней надеждой, наш взор, так же как предсмертный взор «сраженного гладиатора», Герцена, обращается от одной из «двух наших ро­дин» к другой, от Европы к России, от мрачного Запада к Восто­ку, еще более мрачному, хотя уже окровавленному не то зарей, не то заревом. Для Герцена этим «светом с Востока» было возрож­дение «крестьянской общины», для нас это — возрождение христианской общественности. И тут опять возникает в начале XX века вопрос, поставленный в середине XIX: мещанство, не побежден­ное Европой, победит ли Россия?

IV

«Русская интеллигенция — лучшая в мире», — объявил не­давно Горький.

Я этого не скажу не потому, чтобы я этого не желал и не думал, а просто потому, что совестно хвалить себя. Ведь и я, и Горький, оба мы — русские интеллигенты... Итак, я не берусь решить, что такое русская интеллигенция, чудо ли она или чудо­вище, — я только знаю, что это в самом деле нечто единственное в современной европейской культуре.

Мещанство захватило в Европе общественность; от него спа­саются отдельные личности в благородстве высшей культуры. В России — наоборот: отдельных личностей не ограждает от ме­щанства низкий уровень нашей культуры; зато наша обществен­ность насквозь благородна.

«В нашей жизни в самом деле есть что-то безумное, но нет ничего пошлого, ничего мещанского».

Ежели прибавить: не в нашей личной, а в нашей обществен­ной жизни, то эти слова Герцена, сказанные полвека назад, и поныне остаются верными.

Русская общественность — вся насквозь благородна, потому что вся насквозь трагична...

Кажется, нет в мире положения более безвыходного, чем то, в котором очутилась русская интеллигенция, — положение меж­ду двумя гнетами: гнетом сверху, самодержавного строя, и гне­том снизу, темной народной стихии, не столько ненавидящей, сколько непонимающей — но иногда непонимание хуже всякой ненависти...

Что же это за небывалое, единственное в мире общество, или сословие, или каста, или вера, или заговор? Это не каста, не вера, не заговор, это все вместе в одном — это русская интелли­генция.

Откуда она явилась? Кто ее создал? Тот же, кто создал или, вернее, родил всю новую Россию, — Петр.

Я уже раз говорил и вновь повторяю и настаиваю: первый русский интеллигент — Петр. Он отпечатал, отчеканил, как на бронзе монеты, лицо свое на крови и плоти русской интеллиген­ции. Единственные законные наследники, дети Петровы, — все мы, русские интеллигенты. Он — в нас, мы — в нем. Кто любит Петра, тот и нас любит; кто его ненавидит, тот ненавидит и нас.

Что такое Петр? Чудо и чудовище? Я опять-таки решать не берусь. Он слишком родной мне, слишком часть меня самого, чтобы я мог судить о нем беспристрастно. Я только знаю: другого Петра не будет, он у России один, и русская интеллигенция у нас одна, другой не будет. И пока в России жив Петр Великий, жива и великая русская интеллигенция.

Мы каждый день погибаем! У нас много врагов, мало друзей. Велика опасность, грозящая нам, но велика и надежда наша: с нами Петр.

V

Среди всех печальных и страшных явлений, которые за послед­нее время приходится переживать русскому обществу, самое пе­чальное и страшное — та дикая травля русской интеллигенции, которая происходит, к счастью, пока только в темных и глухих подпольях русской печати...

Беда русской интеллигенции не в том, что она недостаточно, а скорее в том, что она слишком русская, только русская. Когда Достоевский в глубине русского искал «всечеловеческого», все­мирного, он чуял и хотел предупредить эту опасность.

«Беспочвенность» — черта подлинно русская, но, разумеет­ся, тут еще не вся Россия. Это только одна из противоположных крайностей, которые так удивительно совмещаются в России. Рядом с интеллигентами и народными рационалистами духобо­рами есть интеллигентные и народные хлысты мистики.

Рядом с чересчур трезвыми есть чересчур пьяные. Кроме рав­нинной, вширь идущей, несколько унылой и серой, дневной России Писарева и Чернышевского... есть вершинная и подзем­ная, ввысь и вглубь идущая, тайная, звездная, ночная Россия Достоевского и Лермонтова...

Какая их этих двух России подлинная? Обе одинаково под­линные.

Их разъединение дошло в настоящем до последних пределов. Как соединить их — вот великий вопрос будущего.

VI

Второе обвинение, связанное с обвинением в «беспочвенно­сти», — «безбожие» русской интеллигенции...

Вера и сознание веры не одно и то же. Не все, кто думает верить, — верят; и не все, кто думает не верить, — не верят. У русской интеллигенции нет еще религиозного сознания, испо­ведания, но есть уже великая и все возрастающая религиозная жажда...

Иногда кажется, что самый атеизм русской интеллигенции — какой-то особенный, мистический атеизм. Тут у нее такое же, как у Бакунина, отрицание религии, переходящее в религию от­рицания; такое же, как у Герцена, трагическое раздвоение ума и сердца: ум отвергает, сердце ищет Бога...

Достоевский, вспомнив как-то, лет через тридцать, один из своих разговоров с Белинским, восклицает с таким негодовани­ем, как будто разговор происходил только вчера: «Этот человек ругал при мне Христа»... Когда Белинский восстал на Гоголя за то, что в «Переписке с друзьями» Гоголь пытался освятить раб­ство именем Христовым, то Белинский, Христа «ругавший», был, конечно, ближе к нему, нежели Гоголь, Христа'исповедовавший.

О русской интеллигенции иногда можно сказать то же, что о Белинском: она еще не со Христом, но уже с нею Христос.

VII

...Сила русской интеллигенции не в intellectus'e, не в уме, а в сердце и совести. Сердце и совесть ее почти всегда на правом пути; ум часто блуждает. Сердце и совесть свободны, ум связан. Сердце и совесть бесстрашны и «радикальны», ум робок и в са­мом радикализме консервативен, подражателен. При избытке об­щественных чувств — недостаток общих идей...

Взять хотя бы наших марксистов. Нет никакого сомнения, что это — превосходнейшие люди. И народ любят они, конечно, не меньше народников. Но когда говорят о «железном законе эконо­мической необходимости», то кажутся свирепыми жрецами Марк­са — Молоха, которому готовы привести в жертву весь русский народ. И договорились до чертиков. Не только другим, но и сами себе опротивели...

Тянулась, тянулась канитель марксистская, а потом потяну­лась босяцкая.

Сначала мы думали, что босяки-то уж по крайней мере само­бытное явление. Но когда пригляделись и прислушались, то ока­залось, что так же точно, как русские марксисты повторяли нем­ца Маркса, и русские босяки повторяли немца Ницше. Одну по­ловину Ницше взяли босяки, другую наши декаденты-оргиасты...

От умственного голода лица стали унылы и бледны, и постны. Все чеховские «хмурые люди». В сердцах уже солнце восходит, а в мыслях все еще «сумерки»; в сердцах огонь пламенеющий, а в мыслях стынущая теплот, тепленькая водица... в сердцах буйная молодость, а в мыслях смиренное старчество.

Иногда, глядя на этих молодых стариков, интеллигентных ас­кетов и постников, хочется воскликнуть:

— Милые русские юноши! Вы благородны, честны, искренни. Вы — надежда наша, вы — спасение и будущность России. Отчего же лица ваши так печальны, взоры потуплены долу? Развесели­тесь, усмехнитесь, поднимите ваши головы, посмотрите черту прямо в глаза. Не бойтесь глупого старого черта политической реакции, который все еще мерещится вам то в языческой эстети­ке, то в христианской мистике. Не бойтесь никаких соблазнов, никаких искушений, никакой свободы, не только внешней, об­щественной, но и внутренней, личной, потому что без второй невозможна и первая. Одного бойтесь — рабства, и худшего из всех рабств — мещанства, и худшего из мещанств — хамства, ибо воцарившийся раб и стал хам, а воцарившийся хам и есть черт — уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, дей­ствительно страшный, страшнее, чем его малюют, — грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам.

VIII

...У этого Хама в России — три лица.

Первое, настоящее — над нами, лицо самодержавия, мерт­вый позитивизм казенщины, китайская стена табели о рангах, отделяющая русский народ от русской интеллигенции и русской церкви.

Второе лицо, прошлое — рядом с нами, лицо православия, воздающего кесарю Божие, той церкви, о которой Достоевский сказал, что она «в параличе»... Мертвый позитивизм православ­ной казенщины, служащий позитивизму казенщины самодержав­ной.

Третье лицо, будущее — под нами, лицо хамства, идущего снизу, — хулиганства, босячества, черной сотни — самое страш­ное из всех трех лиц.

Эти три начала духовного мещанства соединились против трех начал духовного благородства: против земли, народа — живой плоти, против церкви — живой души, против интеллигенции — живого духа России.

Для того чтобы в свою очередь три начала духовного благо­родства и свободы могли соединиться против трех начал духовно­го рабства и хамства, нужна общая идея, которая соединила бы интеллигенцию, церковь и народ; а такую общую идею может дать только возрождение религиозное вместе с возрождением об­щественным. Ни религия без общественности, ни общественность без религии, а только религиозная общественность спасет Россию. И прежде всего должно пробудиться религиозно-обществен­ное сознание там, где есть уже сознательная общественность и бессознательная религиозность — в русской интеллигенции, ко­торая не только по имени, но и по существу своему должна сде­латься интеллигенцией, т.е. разумом, сознанием России. Разум, доведенный до конца своего, приходит к идее о Боге. Интелли­генция, доведенная до конца своего, придет к религии.

И когда это свершится, тогда русская интеллигенция уже пе­рестанет быть интеллигенцией, только интеллигенцией, челове­ческим, только человеческим разумом, — тогда она сделается Разумом Богочеловеческим, Логосом России...

Не против Христа, а со Христом — к свободе. Христос осво­бодит мир — и никто, кроме Христа. Со Христом — против раб­ства, мещанства и хамства.

Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос.

--------------------------------------------------------------------------------

Сборник статей Д.С. Мережковского

«Грядущий Хам». СПб., 1906.

Печатается с сокращениями по кн.:

Д.С. Мережковский.

«14 декабря. Николай Первый». М., 1994.

--------------------------------------------------------------------------------

<< | >>
Источник: С.Я. Махонина. История русской журналистики начала XX века. 2004 {original}

Еще по теме Д.С. Мережковский. Грядущий хам:

  1. Живите по правилу: МАЛО ЛИ ЧТО НА СВЕТЕ СУЩЕСТВУЕТ?
  2. Ной
  3. СНОВИДЕНИЕ НЕИСКАЖЕННОЕ
  4. 6. Драгоценные минуты перед сном
  5. 3. Балласт
  6. «Легальный Марксизм»
  7. «Новый путь»
  8. Пробный камень
  9. 8. Единство и бескомпромиссность
  10. ХИРОМАНТИЯ
  11. 5. Нежность и жестокость
  12. 4. Семейное воспитание должно с ранних лет готовить детей к семейной жизни
  13. 7. Увидеть будущее
  14. ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА
  15. СВОДИТСЯ ЛИ ВАША ЖИЗНЬ ТОЛЬКО К РЕШЕНИЮ ПРОБЛЕМ?