<<
>>

С.Н. Кривенко. Газетное дело и газетные люди

Несмотря на цензурные и разные другие неблагоприятные условия, газетное дело у нас замечательно быстро растет и разви­вается. Число столичных и в особенности провинциальных газет с каждым годом увеличивается, потому что увеличивается число читателей и растет спрос на газеты, в особенности на газеты де­шевые.

Значительная часть больших газет увеличивает формат до размера больших английских и американских газет, вводит иллю­стрированные и другие приложения и начинает попутно издавать маленькие дешевые издания «Новости», «Биржевые ведомости», «Сын Отечества», «Слово» и др., которые расходятся в десятках тысяч экземпляров. Одна из таких маленьких газет, говорят, рас­ходится теперь в 150 тыс. экз. И это в каких-нибудь три-четыре года.

Все это указывает на прилив совершенно нового читателя, который прежде газетами «не занимался». Сообразно с этим и газеты начали дифференцироваться на большую и так называе­мую малую прессу. Пяти- и четырехрублевые газеты приспосаб­ливаются уже на всякую потребу, стараясь больше всего о разно­образии содержания, а специально уличные листки с их совер­шенно особой разухабистостью, сенсационными заглавиями, описанием убийств и уголовными романами имеют в виду город­скую полуинтеллигенцию, до приказчиков, швейцаров и двор­ников включительно. Четырехрублевую ежедневную газету без значительного числа подписчиков и розничной продажи, как уви­дим ниже, издавать уже трудно; но теперь появилась недавно в Петербурге даже трехрублевая газета, предлагая которую газетчи­ки кричат: «Русская газета, стоит только одну монету!» (т.е. 1 ко­пейку).

Несмотря на недостаточное число школ, рост читателя не­сомненен, и несомненно также, что газета становится все более и более предметом насущной потребности не одних только бога­тых классов и интеллигенции, но и простого народа. Чтобы убе­диться в этом, достаточно посмотреть, с каким нетерпением и какою разнообразною публикою ждутся на железнодорожных стан­циях поезда с газетами и как эти газеты быстро расхватываются.

То же самое происходит и около почтовых контор в глухих город­ках, в стороне от железных дорог. Газеты сплошь и рядом выписываются вскладчину и читаются по очереди или вслух целыми группами. Положим, что главный притягивающий интерес пред­ставляла война, но та же война, после того как кончилась, не­сомненно посодействует не уменьшению, а лишь увеличению читателя, так как за это время образуется в массе людей привыч­ка знать и следить за тем, что делается на белом свете.

Вообще эволюция газетного дела во многих отношениях чрез­вычайно интересна и заслуживала бы не такой небольшой ста­тейки общего характера, какую я пишу, а более обстоятельного исследования. Тут представляют интерес и читатель, приспосаб­ливающийся к газетному чтению и начинающий требовать извест­ного материала, и само издательство с его спешными процесса­ми и значительным материальным риском, и газетные люди с их характерными особенностями и т.д. В газетном деле, например, гораздо ярче, чем в других областях, выразился процесс капита­лизации нашей литературы. В то время как одна группа экономи­стов доказывала, что этот процесс охватывает все больше и боль­ше нашу народную жизнь и все экономические отношения, а другая возражала против этого, указывая, что капитализм насаж­дается у нас в значительной степени искусственно, в области наиболее близкой к нам, — наше газетное, журнальное и книж­ное издательство все более и более капитализировалось. Тут все условия были налицо: значительный и все более возраставший интеллигентный пролетариат, нуждавшийся в заработке, значи­тельный и все увеличивавшийся спрос на печатное слово и близ­кий внутренний рынок, который также с каждым годом все рас­ширялся. Теперь сами могут издавать свои произведения только авторы книг и брошюр, но и то далеко не все, вследствие необ­ходимости затрат на издание и значительности комиссионных скидок, которых требуют книготорговцы (прежняя 20-процент­ная скидка теперь поднялась до 40% и более); издавать же такое периодическое издание, как ежедневная газета, совсем нельзя без более или менее значительного капитала.

Например, маленькая четырехрублевая газета, уплачивая из этой суммы 80 коп. почтам­ту и неся другие обязательные расходы (на экспедиции, контору и проч.), должна уже оперировать собственно в издательском про­цессе (печать, бумага, гонорар) меньше чем на 3 руб. Очевидно, что для покрытия расходов ей необходим известный и довольно значительный minimum подписчиков и розничной продажи; а на большую газету расходов, конечно, еще больше. Всякой новой газете прежде всего необходимо рекламировать себя или хоть за­явить о своем существовании, направлении, сотрудниках и усло­виях подписки. Объявления в других наиболее распространенных газетах стоят очень дорого. Если она пожелает сама разослать свои объявления, ей понадобятся адреса, которые, при всем их со­мнительном достоинстве и происхождении (часто их похищают из типографий), находятся в руках торгующих ими предпринима­телей, и за них приходится платить довольно дорого. Затем ей нужны телеграммы, которые также захвачены и монополизиро­ваны отчасти своими, а отчасти заграничными компаниями и предпринимателями и за которые также приходится недешево платить. Затем ей необходимо заручиться «бойкими перьями», которые создают успех газетам, а эти «бойкие перья» отлично умеют котировать себя на литературной бирже и обходятся доро­же телеграмм и объявлений.

Можно поистине удивляться росту литературных гонораров за последние десять лет. Впереди всех идут некоторые беллетристы и фельетонисты. Лишь недавно мы видели в одной провинциальной газете почтительный расчет, что одному современному беллетри­сту за проданную им оптом какую-то вещь пришлось по 1500 р. за лист. Снилось ли что-нибудь подобное не только нуждавшемуся всю жизнь Достоевскому, но даже и получавшему хорошие гоно­рары Тургеневу и другим прежним писателям? С беллетристами идут голова в голову и некоторые фельетонисты, и еще неизвест­но, кто побьет рекорд. Правда, таких гонораров немного, а гоно­рары остальных работников остаются на прежнем уровне или поднялись весьма мало; но рядом с прежними пятачками мы видим платы в 20-30 коп. за строку и другим «бойким перьям». Иначе не отдают или грозят отдавать свои произведения в другие редакции.

...Объявления представляют несомненно очень важную ста­тью газетного дохода. Передо мной лежит брошюра г. Дигаммы «Зло нашей прессы», где автор высчитывает, что «Новое время» ежегодно «дерет с трудящейся бедноты» 130.291 р., с покойников 11.556 руб., с казны и общественных учреждений 378.144 р. и с остальных 462.664 руб., а всего «1.082.665 р. в год». Помнится, г. Суворин доказывал, что объявления выгодны только до известного предела, а затем начинают будто бы не окупать стоимости бумаги и обращаются в убыток. Допуская возможность подобного убытка, при известном количестве экземпляров газеты и данной таксе за объявления, я полагаю в то же время, что по воле изда­теля, приближаясь к этому рубежу, или приостановить дальней­ший прием объявлений, или повысить таксу, что издатели и де­лают. Но в данном случае дело не в этом, а в том, что новая газета не может в первый же год рассчитывать на такое количество плат­ных объявлений, какое могло бы составить существенную доход­ную статью, а потому довольствуется обыкновенно объявления­ми, печатаемыми со значительной скидкой и иной раз совсем бесплатно (в видах привлечения платных объявлений),, да объяв­лениями обменными с провинциальными газетами. Такого рода объявления, конечно, приносят только убыток. Я помню расчет покойного Д. К. Гирса для газеты «Русская правда» в 80-х годах: он полагал, что газету можно начинать с 40—50 тыс. руб. Приблизи­тельно с такою же или даже меньшею суммой начинались в то время и другие газеты. Теперь не то: теперь считается рискован­ным приступать к большой газете, не имея 200—300 тыс. руб., да и этого может оказаться недостаточно. Одним словом, газеты ста­новятся чисто капиталистическими предприятиями и требуют не меньших сумм, чем заводы и мануфактуры.

У нас в печати не раз встречались описания больших амери­канских газетных фабрик с их огромными собственными дома­ми, громадными типографиями и блестящей редакционной об­становкой; но, к сожалению, не было еще описания нашей круп­ной газетно-издательской промышленности, а между тем такие фабрики у нас есть, и число их обещает все больше и больше увеличиваться. Разве издания «Нивы», печатающейся с приложе­ниями в сотнях тысяч экземпляров, не есть фабричное предприя­тие? Разве «Новое время» с его громадными ротационными и другими машинами, с его многочисленным контингентом слу­жащих (конторщиков, метранпажей, корректоров и т.д.) и рабо­чих с разными учреждениями для них (пенсионная касса, школа и т.п.) не есть хорошо устроенная фабрика? Это — предприятия единоличные, но есть и акционерные; таковы, например, «Но­вости» и «Сын отечества», издававшийся акционерным обществом печатного дела «Издатель», к которому непосредственно примы­кало крупное писчебумажное производство Пализена. Бумага собственного производства тотчас же шла в дальнейший оборот — в громадную собственную типографию, где перерабатывалась в две газеты, в «Живописное обозрение» и в книги. Других, меньших фабрик и заводиков сколько угодно как в обеих столицах, так и в провинции. Не пошли у нас только артельные, товарищеские предприятия, а те немногие из них, которые уцелели, к сожале­нию, совершенно утратили артельный характер и превратились также в предприятия в сущности чисто капиталистические: уч­редители превратились в хозяев, получающих правильную ренту и оклады, а настоящие работники и сторонние сотрудники — в простых рабочих, получающих сдельную или поденную рыночную плату (выдаваемую только по субботам, а по большей части помесячно), причем плата эта нередко ниже, чем в других изда­ниях.

Капитализация литературы имеет немало отрицательных сто­рон, так что даже и на то хорошее, что при этом делается, ло­жится какая-то особая тень сомнения или же прямо накладывает­ся коммерческое клеймо. Так, например, Маркс, покойный из­датель «Нивы», сделал очень хорошее дело: издал по очень дешевой цене целый ряд русских классиков и сделал таким образом их доступными широкому кругу читателей; но при этом он предварительно скупил у самих авторов или их наследников авторские права на изданные произведения и обратил их в личную соб­ственность; а при таком условии правопреемники его вольны ог­раничиться изданным количеством экземпляров и новых изданий либо совсем не делать, либо приступить к ним лишь тогда, когда их личный издательский интерес опять совпадет с обществен­ным, т.е. когда из первого издания на рынке ничего не останется и явится усиленный спрос на второе. Хотя издания делались на самой простой и недолговечной бумаге, но читатель их все-таки бережет. Затем, выпуская эти издания приложениями к «Ниве», издатель обратил их в приманку для совсем другого товара, который без этого не шел бы так ходко, а с этой стороны едва ли есть расчет повторять одни и те же приложения. Между тем через изве­стное число лет к некоторым авторам может ослабеть или даже совсем пропасть в обществе необходимый интерес, может быть утрачена всякая живая связь с ними, наконец и сами они могут устареть и слишком далеко отстать от современности, так что за ними останется только исторический интерес. Вообще скупка авторских прав в одни руки да еще на столь продолжительные сро­ки (до 50 лет) едва ли желательна, как и всякая монополия...

А особенно неприятно в нашем новом газетном обиходе то, что большинство газет начинает все меньше и меньше придавать значение высшей литературной стороне дела — внутреннему идей­ному содержанию и последовательности убеждений (чем так до­рожат журналы), отдавая предпочтение газетной бойкости, так называемой злободневности, стремлению угодить публике и т.п., чисто практическим целям и соображениям...

Газеты у нас читаются или, вернее, просматриваются по боль­шей части на лету, между чаем и утренними делами, и главным образом для того, чтобы стоять в курсе дня. Прежде всего читатель ищет телеграмм или покойников, затем заглядывает в действия или распоряжения правительства, потом просматривает хронику и заголовки статей и отделов. Чтобы не пропустить какого-нибудь «белого слона», т.е. чего-нибудь выдающегося, сенсационного, о чем будут говорить...

Газетный писатель также человек совсем особый, если не по темпераменту и складу ума, то по свойству самого дела, которо­му служит, и по привычке к нему. С развитием железных дорог, телеграфов, телефонов и прочего, сфера человеческих сношений расширяется и вместе с тем ускоряется темп жизни. Тут долго думать и раздумывать нельзя, некогда наводить справки и по Гоголевски несколько раз исправлять слог. Статьи пишутся и посы­лаются в типографию буквально с непросохшими еще чернилами. Театральные отчеты, ночные телеграммы и некоторые репортер­ские заметки сдаются иногда во 2-ом или даже в 3-ем часу ночи, а газете к 5 часам нужно уже быть готовой, то есть нужно успеть все это набрать, дать просмотреть корректору, послать редактору, сделать исправления, поставить на место в готовящуюся полосу и сверстать ее, сделать с нее несколько оттисков и опять дать их просмотреть корректору и ночному дежурному по редакции (для подписи), причем могут быть новые поправки, затем, нужно сде­лать и отлить с полосы стереотип и потом уже, наконец, присту­пить к печатанию. Когда же тут думать о какой-нибудь запятой, неудачной фразе или небольшой (а может быть и очень большой) неточности. Вместе с навыком быстро работать понемногу и незаметно образуется привычка небрежно относиться к работе и к печатному слову вообще. Отношение это становится все более и более ремесленным, когда работник интересуется не столько ка­чеством, сколько количеством работы. Играет при этом очень боль­шую роль также состав газетных работников, среди которых лю­дей по призванию, знающих и образованных, сравнительно го­раздо меньше, чем людей случайных, которые смотрят на газетную работу, главным образом, как на источник заработка...

Репортаж — это один из труднейших и неприятнейших газет­ных вопросов. Без репортерских сведений нельзя обойтись, а по­добрать безупречный контингент репортеров чрезвычайно трудно. В репортерском деле сомнительные элементы, к сожалению, преобладают над порядочными, а последние оказываются недоста­точно опытными и юркими. Многие, вероятно, помнят бывший несколько лет тому назад случай, когда из Петербурга были выс­ланы несколько человек репортеров за взятки в летних театрах и садах, но, само собой разумеется, и в данном случае, как в дру­гих, подобная административная мера зла не прекратила...

Репортеры в газете — это нечто вроде разведочной команды, за которою нужно смотреть в оба, чтобы не попасть в какой-нибудь самый неприятный просак. И подводят по большей части газету не столько плохие, сколько порядочные люди — своим легковерием, поспешностью, недостаточною обстоятельностью, незнанием предмета и т.п. Отчеты о лекциях и заседаниях так на­зываемых ученых обществ сплошь и рядом так передаются, что лекторы и докладчики не узнают того, что говорили. Некоторые репортеры так наловчились писать, что вы не сразу узнаете, что пишет человек, совершенно не знающий вопроса, о котором пишет. Прежде чем писать, он прислушивается к тому, что гово­рят, спросит кого-либо из знающих людей, и выходит нечто по­хожее на действительность, а затем, для пущей убедительности, блещет латынью...

Вообще то, что приносят даже самые добросовестные репор­теры, нуждается во внимательной проверке. В собираемых при та­ких условиях сведениях бывает столько лишнего и сомнительно­го, что редакции оказываются вынужденными некоторые сооб­щения значительно сокращать, а другие совсем выбрасывать, к великому огорчению собирателя, для которого каждая строка до­рога...

Репортерский заработок для начинающего добросовестного человека — очень горек, пока он не напрактикуется и не научит­ся даже самого о. Иоанна Кронштадтского превращать в строчки. Строки в газетном деле играют весьма большую роль. К ним чув­ствуют слабость не только злополучные репортеры, но и передо­вики, и хроникеры, и фельетонисты, и даже беллетристы. Обра­тите внимание, какое распространение получила теперь красная строка и сколько расплодилось писателей, которые не только каж­дое предложение, но и чуть ли не каждое междометие и предлог пишут с красной строки, сопровождая их многоточиями. Тут со стороны самой пишущей братии как нельзя нагляднее сказывает­ся чисто товарное отношение к своей работе. Процесс капитали­зации крестьянской жизни и хозяйства, о котором спорила ин­теллигенция, не только еще не выразился, но, вероятно, и не так скоро еще выразится с такою рельефностью и полнотою, как процесс капитализации литературы. Если тут и происходит неко­торая смесь и недостаточная определенность положений (вроде того, например, что в то время, как известные группы интелли­генции, по источникам существования и характеру заработка, соприкасаются с четвертым сословием, в преобладающем своем большинстве наша интеллигенция — и по источникам существования, и по привычкам, и по образу жизни — ближе всего подхо­дит к третьему сословию), то сущность дела от этого не изменяет­ся: литературный труд остается сдельной, поштучной или поден­ной работой, а литературное произведение — товаром. Так начинают смотреть на дело не только издатели, но и авторы...

Следует сказать несколько слов еще об одном явлении, также весьма характерном для газетного дела. Только что указанное от­ношение самой пишущей братии к печатному слову, которое чув­ствуется читателем в оттенках мысли и между строк, как и вся вообще экономическая и литературная постановка газетного дела, не могут внушать к себе необходимого уважения. И газеты и газет­ные люди, в большинстве случаев, действительно, не пользуют­ся таким общественным уважением, каким должны были бы пользоваться. В этом отношении чрезвычайно интересно было бы сравнить читательские письма, которые пишутся в журналы и газеты. Писем этих очень много, их пишут по разным поводам как культурные, так и простые, еле грамотные люди, и мне кажется, что и в поводах и в самом тоне этих писем есть значительная разница. Вот, например, какое грубое и развязное письмо было недавно получено одной петербургской газетой: «М. г.г. редакто­ры! Газета ваша все подъезжает под земских начальников и хочет их обремизить. И то не так, и другое не так. А по нашему: не тваво ума это дело. Коли они заведены и поставлены, то не смеешь рассуждать. Я городской мещанин, но живу всегда в деревне по коммерческой части и могу засвидетельствовать хоть под прися­гой, что мы свет Божий увидели с тех пор, как стали земские начальники. В деревнях стало тихо, есть кому пожаловаться и есть кому взыскать. А по вашему это не хорошо... А кулаком по языку за это хочешь? Прямо по харе» и т.п.

Журналы, насколько мне известно, таких грубых писем не получают. Хотя там другой читатель, но я думаю, что и столь раз­вязный «мещанин» не во всякое место пошлет такое письмо. Воп­рос об отношении читателя к газетам очень важен, гораздо важ­нее, чем, может быть, покажется с первого взгляда. Неуважи­тельное отношение началось не со вчерашнего дня и к большинству наших газет, в особенности вновь возникающих, совершенно не заслуженно. Этому предшествовал многолетний горький опыт и целый длинный ряд самых невозможных положений, в каких на­ходилась наша периодическая печать.

Вспомните наших первых газетчиков, вроде Булгарина и Гре­ча, наши епархиальные и губернские ведомости с их неофици­альным отделом, наших официозов в западном крае, вспомните целый ряд газет, вроде «Вести», «Берега», «Минуты», «Светочи» и т.д., целый ряд изданий, получивших прямые или косвенные (в виде газетных объявлений) субсидии, вспомните знаменитые щедринские газеты «Чего изволите» и «Красу Демидрона» с их девизом — «можно не соглашаться, но должно признаться» и с их корреспондентами и сотрудниками — Подхалимовыми, Тряпич-киными и т.д.; вспомните, наконец, как недавно еще газеты раз­решалось издавать только совершенно особого рода «патриотам» и как профессора и настоящие писатели в редакторском звании не утверждались, а ростовщики, ломбардные деятели и даже чи­новники сыскного отделения утверждались. Разве при таких усло­виях могло создаться уважение к печатному слову? Нужно поис­тине удивляться, что наша печать сохранила еще душу живу и ту долю порядочности, какою отличается большая часть газет. Про­цесс капитализации литературы также нельзя считать моментом безусловно благоприятным в этом отношении. Капиталист преж­де всего видит в газете деловое предприятие или орудие для под­держания других своих дел и может, конечно, оказывать извест­ное давление на независимые мысли. Сообразно с этим и извес­тная часть читателей начинает видеть в газете прежде всего коммерческое предприятие, а в пишущей братии — наемников, которые, как мельницы, сегодня могут вертеться в одну сторо­ну, а завтра в другую, которые, обличая какую-нибудь неправ­ду, на самом деле имеют в виду нечто другое или сводят личные счеты и которых всегда можно купить. Отсюда гонение на корреспондентов и других представителей печати, несмотря на то, что когда дело доходит до сути, то разве только в редких, ис­ключительных случаях печать оказывается неправой. Трудно со всем этим бороться, но бороться необходимо, и газетные работ­ники должны вести эту борьбу, ни на одну минуту не забывая завещания Салтыкова относительно высокого значения «писатель­ского звания».

--------------------------------------------------------------------------------

«Русская мысль». 1906. № 10.

Печатается по тексту журнала с сокращениями.

--------------------------------------------------------------------------------

v

--------------------------------------------------------------------------------

<< | >>
Источник: С.Я. Махонина. История русской журналистики начала XX века. 2004

Еще по теме С.Н. Кривенко. Газетное дело и газетные люди:

  1. Газетное дело и газетные люди
  2. 1. Ищет себе дело по душе или находит в себе мудрость делать дело с душой.
  3. «Дело» и «Неделя»
  4. Глава 20. ESTP «А ну, за дело!»
  5. Журнал «Дело»
  6. Дело усложняется
  7. Дело вкуса
  8. Ошибки — дело нормальное
  9. Злое дело Кулинарии
  10. 6.21. БЛАГОРОДНОЕ ДЕЛО
  11. Слово и дело
  12. Любимое дело
  13. ИДЕЯ 10 ДЕЛО НЕ В ЗВЕЗДАХ
  14. Дело Вашей Жизни