<<
>>

А.И. Богданович. Критические заметки

Я пишу без цензуры. Облик цензора не витает предо мною в эту минуту. А между тем, между тем... я не испытываю ни малей­шего радостного чувства. В первую минуту я хотел было воспеть радость освобожденного раба.

Но это был только минутный по­рыв. Он быстро прошел, и его сменило смешанное чувство — тревоги, недоверия и гнева.

Что же произошло?

Было три часа дня. Солнце светило так ярко, все ликовало и пело, красные флаги, как цветы, венчали радостно и торжественно настроенную многотысячную толпу. Кого-кого тут только не было! Были юноши, старцы и дети, женщины, рабочие, студенты, во­енные, чиновники, солдаты — словом, все живое высыпало на улицу, а кто не мог — из окон приветствовали шествие, первый праздник свободы на улицах Петербурга.

И вдруг... Как гром с ясного неба, без сигнала, без предупреж­дения, без промежутка — три залпа со стороны казарм Семеновско­го полка... Я был там, вместе с толпой окаменев на месте, видел паническое бегство, видел конную гвардию, ринувшуюся неизвес­тно откуда на бежавших людей... А в редакции, куда я пришел по­трясенный совершившимся преступлением — расстрелом людей, повинных только в доверчивости, — я узнал, что товарищ наш по долголетней совместной работе в журнале — Ев. Вик. Тарле — лежит в ближайшей лечебнице при смерти, с разрубленной головой...

Так было в первый день русской «свободы». А потом — этот сплошной поток крови, в течение недели заливавшей улицы всех городов России, известия о смерти Гольдштейна, тоже старого товарища по журналу, и других товарищей по тюрьме и ссылке, арест товарища-сотрудника Серошевского, черносотенно-казацкие погромы евреев, интеллигенции, учащихся, учеников-под­ростков, — наконец объявление всего царства Польского на во­енном положении, — всякая радость исчезла.

Что это? Сознательный обман или дикое недоразумение?

Надо разобраться, вдуматься в этот кошмар «безумия и ужа­са», найти руководящую нить.

Иначе отвращение к жизни овла­девает умом и чувствами.

До 17 октября все было ясно. Народ и власть стояли друг про­тив друга, оба готовые бороться на жизнь и смерть. Власть без нравственного авторитета, без доверия, без веры в ее силу, оли­цетворенную исключительно в штыке и нагайке. Народ — созна­тельно противопоставивший лесу штыков отказ от всякой рабо­ты, сознательно прекративший всякую связь с властью, создав­ший вокруг нее пустоту, уединивший власть как зачумленную. В результате — Манифест 17 октября... Власть сдалась, признала себя побежденной и обещала народу права человека и граждани­на. Но при первой же попытке «свободных и полноправных граж­дан» осуществить эти права на деле — расстрел, черносотенно-казацкие погромы, военное положение.

Что это — обман? Разберем первое положение.

Мы не думаем, что это был сознательный обман со стороны власти: это — бюрократический недосмотр одной простой вещи. Бюрократия в лице графа С.Ю. Витте искренне думала, что обе­щание свобод вполне удовлетворяет потребности момента. Лишенная государственного понимания всей опасности переживаемого страною кризиса, бюрократия искренне думала отписаться кан­целярским отношением: «В ответ на заявленные страною требова­ния имею честь уведомить, что таковые будут удовлетворены, для чего образовано объединенное правительство, на обязанность коего возлагается разработка мероприятий в указанном направлении. А посему все благомыслящие элементы страны да успокоятся». И бюрократия не могла не вознегодовать, когда в ответ на такое, с ее точки зрения, многообещающее заявление она услышала громо­вой клик: «Да здравствует свобода!» В этом ликовании бюрократия усмотрела «бесчинство и беспорядок» и ответила залпами, штыка­ми, нагайками и призывом к содействию подонков из народа.

Тут не было сознательного обмана, а одно дикое, громадное недоразумение. Народ в Манифесте 17 октября увидел признание свободы как необходимой потребности переживаемого момента, а бюрократия понимала его как обещание, осуществление кото­рого обусловлено успокоением страны.

Если народ успокоится, тогда в тишине и на досуге бюрократия займется разработкой обещанных свобод. А до тех пор все должно пребывать по-старому — и усиленная охрана, и военное положение, и цензура, и поли­тические тюрьмы. Для успокоения же нетерпеливых «беспокой­ных» — залпы, штыки, нагайки и погромы.

Словом, в большем только масштабе, соответственно потреб­ностям минуты, разыгралось то же, что было после эры доверия и указа 12 декабря. Этот указ провозгласил законность, а вслед за ним настало царство треповщины. На протяжении десяти месяцев в стране царили неудержно произвол и насилие, тень законности исчезла, страна покрылась виселицами, тюрьмы переполнились политическими, места ссылки увидели в числе государственных преступников таких «злодеев», как бывший одесский городской голова Ярошенко или окулист Лурье, генералы Карангозовы вер­шили одним манием руки судьбы сотен тысяч людей. Комиссия Кобеко трудолюбиво разрабатывала устав для печати на началах законности, а цензоры прекращали само существование печати...

Народ, изверившийся, наученный горьким опытом за эти толь­ко десять месяцев царства треповщины, уставший ждать и пере­ставший надеяться, принял Манифест 17 октября как действие, как акт свободы, как осуществление его прав. Со стороны народа тут не было ошибки в понимании: когда голодному подносят хлеб, он берет его и ест. Ошиблась бюрократия. В лице графа Витте она понесла страшное поражение, еще раз доказывающее, что не бюрократии суждено успокоить и устроить Россию. «Прямота и искренность», о которых говорит граф Витте в объяснительной записке к Манифесту, доказаны ею в течение двух ближайших недель после Манифеста — с такой убедительностью, что если еще была искра доверия в робких сердцах, то теперь она залита бесповоротно потоками крови. И как не воскресить никакому чу­додею бесчисленных жертв, павших в роковые дни этих двух кровавых недель, так не зажжется никакое доверие к бюрократичес­кому правительству, под чьей бы эгидой оно ни объединялось.

И что для нас это объединенное правительство? Это — визират. Когда вся страна превращена в военный лагерь, где корнеты Фроловы безнаказанно палачествуют над мирными профессорами, когда амнистированных политических безнаказанно истребляют Хрипуновы, когда весь Петербург — столица, местопребывание высшей власти — два дня и две ночи трепещет под угрозами раз­грома интеллигенции, евреев и учащихся, — тогда «объединен­ное правительство» не обещание свобод, а новая страшнейшая угроза культуре, свободе, праву. Что нам до того, что во главе визирата стоит граф Витте? Разве в этом имени скрыт залог вели­кой освободительной силы и значения? Разве граф Витте не главный виновник гибели и позора, переживаемого Россией? Разве за десять лет своего министерства он не сделал всего, чтобы рас­тлить правительство и администрацию? Разве не ему принадлежит известная записка о самодержавии и самоуправлении, в ко­торой он так доблестно топчет последнее? В чем же залог его ос­вободительных стремлений? Пусть в его деятельности укажут нам хоть один факт, рисующий его как борца за право и свободу. Та­ких фактов мы не знаем. Поэтому видеть какую-либо гарантию в имени графа Витте — значит быть слепым. Визират, кто бы ни стоял во главе него, есть только визират, не больше. Для гибну­щей бюрократии в нем, быть может, лишний шанс — не спасе­ния, а некоторой отсрочки, и только. Для народа — новое пре­пятствие на тернистом пути к свободе и праву...

В тот момент, когда мы пишем эти не столько «критические», сколько печальные заметки (1 ноября), мрак и тучи сгущаются над нашей многострадальной родиной. Манифест 17 октября не дал ничего реального, на чем мы могли бы строить будущее. Даже обещания, торжественно в нем высказанные, берутся назад фак­тами деятельности объединенного правительства. Поэтому возла­гать какие бы то ни было надежды на Манифест и на правитель­ство мы не можем... Если год тому назад мы с некоторой радос­тью встречали эру доверия и говорили о весне, то ныне ни о какой весне не мечтаем. Мы стоим перед роковой загадкой, что нас ждет. Всю веру нашу мы полагаем только в силу движения народа, который не даст загнать Россию снова в «дортуар участ­ка» и на реакцию сверху ответит действиями снизу.

Вся сила — в единении народных масс и общественных групп. Иначе то, что мы вырвали уже у растерянной бюрократии, будет отнято, и бюрократия, объединенная в визират, в союзе с хули­ганами справит кровавую тризну на своем манифесте, как спра­вила кровавую баню первых дней русской свободы.

Единение всех, кому дороги культура, право, свобода, — та­кова задача момента. Всем этим устоям порядка грозит разгром. Бюрократии терять нечего. Она все уже потеряла — честь, досто­инство, силу. Ей еще остались хулиганы, черная сотня, руководи­мая известной частью духовенства, и казацкие орды. Общество и народ должны противопоставить им союзы всех сознающих опас­ность элементов, рабочие организации и комитеты обществен­ной безопасности. Самооборона во имя права и свободы — вот лозунг ближайших дней. Только вера в себя даст нам силы выдер­жать борьбу и победить. Настал час, когда никто не вправе отка­зываться от участия в борьбе. Ужасы пережитых дней на всем про­странстве нашей родины — от Крыма до Архангельска, от Томс­ка до Одессы — вот что ждет впереди, если положившись на «прямоту и искренность» объединенного правительства, мы до­верчиво сложим руки и будем спокойно ждать обещанных свобод. Польша уже дождалась военного положения. Что это значит, мы знаем. Похоронившие свою воинскую честь, герои Мукдена — все эти Каульбарсы, Церпицкие, Вильдерлинги, Мейендорфы и как их там еще — начнут свою кровавую работу в наших городах, в наших домах, в наших семьях. Уже отправлены храбрые генерал Сахаров и адмирал Дубасов в Саратовскую и Черниговскую гу­бернии усмирять и насаждать порядок. В Кронштадте военные суды угрожают сотнями смертных приговоров. Вот что нас ожидает в ближайшие дни.

В единении — сила. В ряды и колонны, если мы не хотим по­вторения ужасов в Одессе, Томске, Минске, Москве, Петербур­ге и т.д.

--------------------------------------------------------------------------------

«Мир Божий». 1905. № 11.

Печатается по тексту журнала с сокращениями.

--------------------------------------------------------------------------------

--------------------------------------------------------------------------------

<< | >>
Источник: С.Я. Махонина. История русской журналистики начала XX века. 2004

Еще по теме А.И. Богданович. Критические заметки:

  1. А.И. БОГДАНОВИЧ (1860—1907)
  2. Критические градусы
  3. ПСИХОЛОГИЯ КРИТИЧЕСКАЯ
  4. 5. Критическая теория и рабочий класс.
  5. Традиционная и критическая теория
  6. Правило критического возвратак исходной точке.
  7. Правило критического возврата к исходной точке.
  8. Критические социальные исследования
  9. 3. Способность к суждению, критическое мышление и открытость новому
  10. Анти-Козлов, или Критическое бурчание
  11. "КРИТИЧЕСКИЕ ДНИ".
  12. Критическое мышление
  13. Критическое мышление
  14. Критическое мышление
  15. Критическое мышление
  16. Критическое мышление
  17. Критическое Приложение
  18. Д) УМЕНИЕ ЧИТАТЬ С ПОНИМАНИЕМ И КРИТИЧЕСКИ
  19. 2 4. Методология критических систем В. Улъриха