<<
>>

ФОРМУЛЫ И СВОБОДНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ

Если теперь, после приведенных предварительных замечаний, мы обратимся к психологической стороне языковой деятельности, то прежде всего заметим важное различие между формулами или единицами типа формул и свободными выражениями.

Ряд единиц язы­ка, причем любого языка, имеет характер формул; иначе говоря, в них никто ничего не может изменить. Так, выражение How do you do? „Как поживаете?“ в корне отлично от выражения I gave the boy a lump of sugar „Я дал мальчику кусок сахару“. В пер­вом предложении ничего изменить нельзя: нельзя даже переста­вить ударение, сказав How do you do?, или сделать паузу между словами. И в отличие от прежних времен в наши дни не принято говорить How does your father do? или How did you do? Правда, еще можно, сказав How do you do? нескольким присутствующим, изменить ударение и произнести And how do you do, little Mary? Но фактически How do you do? нужно считать застывшей форму­лой. То же относится и к Good morning!, Thank you, Beg your pardon и другим выражениям подобного рода. Разумеется, такую формулу можно подвергнуть анализу и показать, что она состоит из нескольких слов; но она воспринимается и трактуется как целое, значение которого может быть совершенно отличным от значений составляющих его слов, взятых в отдельности. Beg your pardon,­ например, часто означает „Пожалуйста, повторите, что Вы сказали; я не совсем расслышал“; How do you do? теперь уже не являет­ся вопросом, требующим ответа, и т. д.

Легко заметить, что предложение I gave the boy a lump of sugar имеет иной характер. В нем можно выделить ударением любое из полнозначных слов, сделать паузу, например после boy, заменить местоимение I местоимением he или she, а глагол gave — глаголом lent или вместо the boy поставить Tom и т. д. Можно вставить в предложение слово never и произвести другие изме­нения. В то время как при употреблении формул все дело в па­мяти и в воспроизведении усвоенного, свободные выражения тре­буют умственной деятельности иного рода; говорящий должен создавать их в каждом конкретном случае заново, включая в предложение необходимые для этого случая слова. Полученное таким образом предложение может в том или ином отношении совпадать с тем, что говорящий слышал или произносил ранее; это не меняет сути дела. Важно то, что, создавая предложение, говорящий опирается на определенный образец. Независимо от того, какие слова он подбирает, он строит предложение по этому образцу. И даже без специальной подготовки в области грамма­тики мы чувствуем, что предложения

John gave Mary the apple

„Джон дал Мери яблоко“,

My uncle lent the joiner five shillings

„Мой дядя одолжил столяру 5 шиллингов“

являются аналогичными, т. е. что они созданы по единому образцу. В обоих случаях налицо один и тот же тип предложения. Слова, из которых состоят эти предложения, различны, но тип один и тот же.

Как же возникают такие типы предложений в сознании гово­рящего? Маленький ребенок не знает грамматических правил, согласно которым подлежащее занимает первое место, а косвен­ное дополнение всегда стоит перед прямым; и все же без подго­товки в области грамматики он извлекает из бесчисленного коли­чества предложений, которые он слышал и усвоил, достаточно опре­деленное понятие об их структуре и может построить подобное предложение сам.

Разумеется, трудно или невозможно охаракте­ризовать это понятие без таких терминов, как подлежащее, глагол и т. п. Когда ребенок произносит правильное предложение, постро­енное по определенному образцу, ни он, ни его слушатели не в состоянии определить, является ли оно чем-то новым, созданным им самим, или же предложением, которое он слышал прежде в точно таком же виде. Важно здесь только то, что ребенка понимают и будут понимать впредь, если его предложение соответствует языковым нормам того общества, в котором­ он живет. Если бы это был ребенок француз, он слышал бы бесконечное множество таких предложений как

Pierre donne une pomme à Jean

„Пьер дает яблоко Жану“,

Louise a donne sa poupee à sa soeur

„Луиза дала куклу своей сестре“ и др.,

и в случае необходимости мог бы сказать что-нибудь вроде:

Il va donner un sou à се pauvre enfant

„Он собирается дать су этому бедному ребенку“.

Немецкий ребенок, соответственно, построил бы свое предло­жение по иному типу — с dem и der вместо французского а и т. д. (Ср. „Language“, гл. VII).

Таким образом, свободные выражения можно определить как соединения языковых единиц, созданные на данный случай по определенному образцу, который возник в подсознании говоря­щего в результате того, что он слышал огромное количество предложений, имеющих общие черты. Отсюда следует, что разли­чие между свободными выражениями и формулами в ряде случаев улавливается трудно; его можно обнаружить только при помощи тщательного анализа: для слушающего те и другие на первый взгляд кажутся совершенно одинаковыми, и при этом формулы могут играть и действительно играют большую роль в выработке моделей в сознании говорящих, тем более что многие из них встречаются очень часто. Приведем еще несколько примеров.

Чем является предложение Long live the King! „Да здравст­вует король!“ — формулой или свободным выражением? Составить бесчисленное количество предложений по этому образцу невоз­можно. Такие сочетания, как Late die the King! „Да продлится жизнь короля!“ (букв. „Да умрет король поздно!“), Soon come the train! „Да прибудет скорее поезд!“, не употребляются в наше время для выражения желания. С другой стороны, можно сказать Long live the Queen! „Да здравствует королева!“, или the Presi­dent „президент“, или Mr. Johnson. Иными словами, тип предло­жения, в котором на первом месте стоит наречие, за ним следует глагол в сослагательном наклонении и, наконец, подлежащее, а все вместе выражает желание, совершенно вышел из употребле­ния как продуктивный образец. Выражения же, которые еще упо­требляются, представляют собой пережитки этого типа. Таким образом, предложение Long live the King! следует рассматривать так: оно состоит из формулы Long live, в основе которой лежит мертвый тип, и любого подлежащего. Поэтому мы находим здесь тип предложения, имеющий употребление, гораздо бо­лее ограниченное в наше время, чем в ранние эпохи развития английского языка.

В статье Дж. Ройса по вопросам этики я нашел принцип, сформулированный следующим образом: Loyal is that loyally does­ „Лоялен тот, кто поступает лояльно“. Это предложение звучит не­естественно, поскольку автор построил его по образцу пословицы Handsome is that handsome does „Красив тот, кто красиво посту­пает“; но он совершенно не считается с тем, что как бы оно ни вос­принималось прежде, в момент его создания, теперь оно является фактически лишь формулой, на что указывает употребление отно­сительного that без определяемого слова и порядок слов.

Различие между формулами и свободными выражениями про­низывает все разделы грамматики. В морфологии подобное разли­чие обнаруживается во флективных формах. Форма множествен­ного числа eyen „глаза“ стала выходить из употребления в XVI в.; теперь она мертва. Но когда-то не только это слово, но и тип, по которому оно было образовано, являлись живыми элементами английского языка. Единственным сохранившимся до наших дней случаем образования множественного числа путем прибавления окончания -en к единственному числу является слово oxen „волы“. Теперь оно живет в качестве формулы, а его тип уже давно вымер. В то же время shoen „башмаки“, fone „враги“, eyen „глаза“, kine „коровы“ были вытеснены формами shoes, foes, eyes, cows, или, иначе говоря, множественное число этих слов было переоформлено в соответствии с живым типом, который мы находим в kings, lines, stones („короли“, „ли­нии“, „камни“) и др. Этот тип стал сейчас настолько универсаль­ным, что ему следуют все новые слова: bicycles „велосипеды“, photos „фотографии“, kodaks „фотоаппараты кодак“, aeroplanes „самолеты“, hooligans „хулиганы“, ions „ионы“, stunts „фокусы“ и др. Когда впервые было произнесено eyes вместо eyen, оно явилось аналогическим образованием по типу слов, уже имевших окончание множественного числа -s. Теперь же, когда ребенок в первый раз говорит eyes, невозможно решить, воспроизводит ли он ранее слышанную форму множественного числа, или же, ус­воив форму единственного числа eye, добавляет к ней окончание -s (фонетически [z]) в соответствии с тем типом, который он вы­делил из множества подобных слов. Результат в обоих случаях один и тот же. Если бы свободное сочетание языковых элемен­тов, которое производит индивидуум, не совпадало в подавляю­щем большинстве случаев с традиционной формой, то развитие языка испытывало бы затруднения; нелегко было бы пользоваться языком, если бы говорящему приходилось обременять свою память запоминанием каждого элемента в отдельности.

Как можно заметить, „типом“ в морфологии является то, что принято называть правильными образованиями, неправильные же образования представляют собой „формулы“.

В теории словообразования принято выделять продуктивные и непродуктивные суффиксы. Примером продуктивного суффикса может служить суффикс -ness, поскольку можно образовать такие­ новые слова, как weariness „усталость“, closeness „духота“, perverseness „упрямство“ и т. д. Наоборот, суффикс -lock в составе слова wedlock „супружество“ является непродуктивным, так же как и суффикс -th в словах width „ширина“, breadth „ширина“, health „здоровье“; попытка Раскина создать слово illth по аналогии с wealth „богатство“ не имела успеха; по-видимому, ни одного но­вого слова с таким суффиксом за несколько сот лет не появилось. Это еще раз иллюстрирует сказанное выше: тип “прилагательное + -ness“ все еще живет, в то время как wedlock и другие при­веденные выше слова с суффиксом -th являются формулами ныне мертвого типа. Однако последний был живым, когда образовалось слово width. В те отдаленные времена можно было прибавить это окончание (тогда оно звучало приблизительно -iюu) к любому при­лагательному. С течением времени это окончание свелось к звуку ю (th), и одновременно подвергся изменению гласный первого слога. В результате суффикс перестал быть продуктивным. По­этому человеку, не знающему исторической грамматики, невозможно увидеть, что такие пары слов, как long : length, broad : breadth, wide : width, deep : depth, whole : health, dear : dearth, представляют собой один и тот же тип образования. Эти слова передавались из поколения в поколение как некие единства, т. е. формулы. Когда же появлялась потребность в новом “абстрактном существитель­ном“ (я пользуюсь здесь обычным термином для таких слов), то обращались уже не к суффиксу -th, а к суффиксу -ness, присо­единение которого не сопровождалось изменением прилагательного и поэтому не вызывало затруднений.

Те же соображения остаются в силе и для сложных слов. Возьмем три древних сложных слова, включающих hūs „дом“, — hūsbōnde, hūsюing, hūswīf. Все они образованы по обычному типу, характерному для древних сложных слов; те, кто впервые создал эти слова, сообразовались с обычными правилами; таким образом, первоначально эти слова представляли собой свободные выражения. Но, переходя из поколения в поколение, они стали трактоваться как цельные, нечленимые слова и поэтому подвер­глись обычным звуковым изменениям: долгий гласный ū сокра­тился; [s] озвончилось перед звонкими звуками; [ю] после [s] пере­шло в [t]; [w] и [f] исчезли, а гласные второго компонента редуцировались. В результате появились современные формы hus­band „муж“, husting(s) „трибуна“, hussy „женщина дурного пове­дения“ — фонетически [hAzbqnd, hAstiNz, hAzi]. Первоначальная прочная связь со словом hūs постепенно ослабела, особенно после перехода долгого и в дифтонг — house. Наряду с расхождением по форме появились не менее значительные расхождения по значе­нию, так что никому, кроме лиц, занимающихся этимологией, не придет в голову связывать слова husband, hustings или hussy со Словом house. С точки зрения современной живой речи эти три­ слова не являются сложными; они стали, согласно терминологии, принятой здесь, формулами и находятся в одном ряду с другими двусложными словами неясного или забытого происхождения, та­кими, например, как sopha „диван“ или cousin „кузен“.

Что касается слова huswif, то здесь обнаруживаются различ­ные степени изоляции по отношению к словам house и wife „жена“. Hussy [hAzi] в значении „женщина дурного поведения“ утратило всякую связь с обоими компонентами; однако для устаревшего значения „игольник“ в старых словарях засвидетельствованы раз­личные формы, в которых проявляются противоречивые тенденции: ср. huswife [hAzwaif], hussif [hAzif], hussive. Кроме того, в значе­нии „хозяйка дoма“ мы находим housewife, где форма обоих ком­понентов полностью сохранилась; но это, по-видимому, срав­нительно недавнее новообразование; его не признавал, например, еще Эльфинстон в 1765 г. Таким образом, тенденция пре­вратить древнее сложное слово в формулу в большей или мень­шей степени встречает сопротивление со стороны живого чувства языка, которое в некоторых значениях воспринимает это сложное слово как свободное выражение; иначе говоря, люди продолжали соединять два конкретных компонента, не думая о существовании формулы, которая более или менее окаменела по звучанию и по значению. И это далеко не редкое явление: слово grindstone в ка­честве формулы стало произноситься [grinstqn] с обычным сокра­щением гласного в обоих компонентах; однако победила тенденция трактовать grindstone как свободное сочетание, что нашло отра­жение в широко распространенном произношении [graindstoun]; в слове waistcoat „жилет“ появляется новое звучание [weistkout] вместо [weskqt], характерного для формулы; произношение слова fearful „страшный“ орфоэписты XVIII в. дают как „ferful“, но те­перь оно всегда произносится [fiqf(u)l]. Другие примеры приве­дены в моей книге „A Modern English Grammar“. I, 4. 34 и cл.

Нечто подобное можно увидеть и в словах, которые не являются сложными. В среднеанглийский период мы находим краткие глас­ные у многих прилагательных в сравнительной степени: deppre, grettre при deep „глубокий“, great (greet) „великий“. Некоторые из этих форм сравнительной степени превратились в формулы и как таковые были переданы последующим поколениям. В современном языке из подобных форм встречаются только latter „последний“ и utter „полный“, сохранившие краткие гласные в результате от­рыва от форм положительной степени late и out и известного се­мантического обособления. Но другие формы сравнительной степени были заново образованы как свободные сочетания — deeper, greater, а также later и outer, которые гораздо ближе связаны с late и out, чем latter и utter.

Сходные явления мы находим в области ударения. Разумеется, дети выучивают ударение, так же, как они выучивают и звуки­ каждого слова, так что и в этом смысле произношение слова есть определенная формула. Однако в некоторых словах возможно столкновение двух норм ударения, ибо слова как свободные выра­жения могут иногда создаваться в момент речи. Как правило, при­лагательные на -able, -ible имеют ударение на четвертом слоге от конца в силу ритмического принципа. Согласно этому принципу, гласный, отделенный одним (слабым) слогом от первоначального ударения, теперь всегда несет ударение: ср. 'despicable „презрен­ный“ (первоначально, как во французском языке, "despi'cable), 'comparable „сравнимый“, ґlamentable „прискорбный“, 'preferable „предпочтительный“ и др. У некоторых из этих слов в результате ритмического принципа ударным оказывается тот же самый слог, что и у соответствующего глагола: con'siderable „значительный“, 'violable „нарушимый“. Но у других прилагательных дело обстоит иначе. При свободном образовании, если бы говорящий исходил из глагола и затем присоединял -able, акцентуация была бы иной: прилагательное, соответствующее глаголу ac'cept, у Шекс­пира и у некоторых других поэтов звучало 'acceptable; та же формула сохранилась и при чтении молитвенника. Однако в других случаях слово перестроилось и стало звучать ac'ceptable; refutable звучало ['refjutqbl], но теперь более обычным стало [ri'fjutqbl]; 'respectable уступило место re'spectable; шекспировское и спенсеровское 'detestable было заменено de'testable, которое находим у Мильтона; в слове admirable „превосходный“ новому произношению [qd'mairqbl] не удалось вытеснить старое произношение ['xdmirqbl]; однако у огромного большинства прилагательных полностью по­бедила аналогия или свободное образование: a'greeable „приятный“, de'plorable „плачевный“, re'markable „замечательный“, irre'sistible „неотразимый“. Аналогичная борьба наблюдается и у слов с дру­гими окончаниями: 'confessor и con'fessor „исповедник“, ca'pitalist и 'capitalist „капиталист“, de'monstrative и 'demonstrative „убеди­тельный“ и др. Иногда изменяется и значение слов: сво­бодное образование сохраняет не только ударение, но и значение слова, от которого оно образовано, а формула занимает более или менее обособленное положение (примеры см. в “A Modern English Grammar“, гл. V). В британском произношении advertise­ment [qd'vq·tizmqnt] „объявление“ видна традиционная формула, в то время как американское произношение ["xdvq'taizmqnt] или ['xdvq"taizmqnt] представляет собой свободное образование от основы глагола.

Различие между формулами и свободными сочетаниями за­трагивает также и порядок слов. Одного примера будет достаточно: пока some + thing является свободным сочетанием двух элемен­тов, которые ощущаются как таковые, между ними по общему правилу можно вставить другое прилагательное — some good thing. Однако как только something становится застывшей формулой,­ его уже нельзя расчленить, и прилагательное должно следовать за ним: something good. Ср. также различие между прежним They turned each to other и современным They turned to each other „Они повернулись друг к другу“.

Сращение некогда самостоятельных компонентов в формулу не всегда бывает одинаково завершенным: если в случае breakfast это сращение проявляется и в произношении [brekfqst] (при [breik, fa·st]) и в формах he breakfasts, breakfasted (ранее breaks fast, broke fast), то в случае take place оно не доведено до такой сте­пени, но тем не менее это выражение тоже представляет собой форму­лу со значением „иметь место, случаться“; она ведет себя не так, как глагол take с другим дополнением; другое дополнение при take может в некоторых случаях быть поставлено на первое место (a book he took) или может стать подлежащим в пассивной кон­струкции (the book was taken); но в отношении take place ни то, ни другое невозможно.

Разумеется, нельзя отрицать и наличие сомнительных случаев: иногда трудно сказать, имеем ли мы дело с формулой или нет; однако установлено, что различие между формулами и свободными сочетаниями охватывает всю сферу языковой деятельности. Фор­мулой может быть целое предложение или группа слов, одно слово или часть слова, т. е. неважно, каков ее состав; важно, чтобы живым чувством языка она воспринималась как нечто еди­ное, не членимое и не разложимое так, как членятся и разлага­ются свободные сочетания. Тип, или образец, к которому восходит формула, может исчезнуть из языка или еще существовать в языке; но тип, по которому строится свободное сочетание, должен быть обязательно живым; поэтому формулы могут быть как правиль­ными, так и неправильными, но свободные сочетания всегда обна­руживают правильное образование.

<< | >>
Источник: OTTO JESPERSEN. THE PHILOSOPHY OF GRAMMAR. 1958 {original}

Еще по теме ФОРМУЛЫ И СВОБОДНЫЕ ВЫРАЖЕНИЯ:

  1. Свободное использование произведения, постоянно находящегося в месте, открытом для свободного посещения
  2. 7. Свободный труд свободного человека – это, по Ушинскому, – и цель, и средство, и результат воспитания
  3. Формула счастья
  4. Глава 1 Формула В. H. Терского
  5. Формула переживания
  6. Основные формулы нумерологического кода
  7. Формула счастья
  8. Формула счастья
  9. «Формула» в кратком изложении
  10. Секретная формула миллиона долларов
  11. Формула миллиона долларов
  12. Часть II. «Формула» делового успеха
  13. Формулы естественного ускоренного преображения
  14. ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИГЛАШЕННЫХ, или Гостевая формула
  15. Формула «чтобы уметь — надо знать»