На допросе у комиссара

Знакомое здание корпуса. Помещение комиссариата. Как я был недальновиден, что отказался от комфортабельной комнаты с пружинной кроватью. Все было бы гораздо скорее, я успел бы выспаться и не пришлось бы ночью ехать на плохом извозчике.

Почти пустая, просторная, казенного типа комната. Тускло горит электричество. У простенка между окнами небольшой стол. За ним три человека. Посередине молодой человек, с бледным, красивым, одухотворенным лицом, с большими, возбужденными глазами. Маленькие усы над правильным ртом. Одет чисто в форму поручика саперных войск. Это, как я узнал впоследствии, - поручик Станкевич, комиссар северного фронта и правая рука Керенского. Справа - маленький, сгорбленный, лохматый рыжий человек, в рыжем пиджаке. Скомканная рыжая бороденка и усы, бегающие рыжие глазки, - типичный революционер, как их описывают в романах. Но лицо умное и, несмотря на всю свою некрасивость, симпатичное. Это был помощник комиссара Войтинский, большевик, идейный человек, ставший на защиту армии от разрушения. Я слышал про него много хорошего (Войтинский в это время был уже в лагере меньшевиков. Им и следует поставить в «заслугу», как «защиту армии от разрушения», так и многое Другое «хорошее», что слышал о Войтинском Краснов. Ред.). И наконец, по левую руку - уже знакомый мне вольноопределяющийся Савицкий. Этот пронизывает меня своими красивыми, черными глазами.

Справа, у стены, на диване - четыре человека, по костюму - рабочие. Лица тупые, серые, безразличные. Вероятно, - представители псковского «исполкома». Весь трибунал на лицо.

Станкевич предложил мне сесть. Начался допрос. Почему я оказался в эти тревожные дни в Пскове? Ответ прост: получил предписание вступить в командование III конным корпусом и ехал его принимать. У меня предписание с собою.

- Почему именно вас, а не кого-либо другого наметил Крымов, а потом - Корнилов на должность командира III корпуса, - спросил Войтинский.

- Корпус мне хотели дать давно, еще весною. Генерал Алексеев выдвигал меня на корпус, и я знал, что получу или IV или III. Третий освободился раньше, мне его и дали.

- Не дали ли его вам по политическим убеждениям? - вкрадчиво спросил меня Войтинский.

- Я солдат, - гордо сказал я, - и стою вне политики. Лучшим доказательством вам служит то, что я оставался до последней минуты при убитом на моих глазах комиссаре Линде и старался его спасти. А комиссар Линде - один из крупных виновников революции.

Меня попросили подробно рассказать о смерти Линде, о чем в Пскове только что узнали. Я рассказал все, чему был очевидцем.

Мой рассказ расположил судей в мою пользу. Они стали совещаться между собою.

- Знаете ли вы, - сказал мне Войтинский, - что Корнилов арестован своими войсками и Керенский вступил в верховное командование?

- Ген. Алексеев принял на себя должность начальника штаба верховного главнокомандующего, - продолжал Войтинский.

- Это хорошо, - сказал я. - Генерала Алексеева очень уважают в армии.

- Вы видите, что вся эта авантюра, задуманная Корниловым, рухнула, - сказал Станкевич, - она пошла не на пользу, а во вред армии. В частности, в III конном корпусе, считавшемся самым твердым, началось полное разложение. Необходимо теперь всем стать на работу и приняться за оздоровление армии.

- Поздно, - сказал я. - Армия погибла. У нас толпа, опасная для нас и безопасная для неприятеля.

Допрос начал принимать форму беседы. Я скоро понял, что Войтинский и Станкевич на моей стороне, обвинитель только один - Савицкий; члены исполкома, как статисты в плохом театре, дружно со всеми соглашались.

Было решено, что я дам подписку о том, что без ведома комиссара не выеду из Пскова, и буду отпущен к себе домой. Я написал эту записку. Ведь оставаясь в Пскове, я тем самым исполнял вторую часть приказа Корнилова, высказавшего пожелание, чтобы побольше генералов было в Пскове.

Станкевич был так любезен, что даже обещал послать моей жене телеграмму о том, что я жив и здоров.

В третьем часу я вышел из комиссариата и побрел пешком отыскивать свою квартиру.

На другой день, 31 августа, я был с докладом о том, что произошло со мною ночью, у начальника штаба ген. Вахрушева, а потом у и. об. главнокомандующего Бонч-Бруевича. Ни тот, ни другой не возмутились моим ночным арестом.

- Что поделаете, - сказал мне своим грубым голосом Бонч-Бруевич, бывший на этот раз без ассистента из комиссариата. - Вот вчера на улице солдаты убили офицера за то, что он в разговоре с приятелем сказал «совет собачьих и рачьих депутатов». И ничего не скажешь. Времена теперь такие. Их власть. Я без них - ничего. И потому у меня - порядок и красота. И дисциплина, как нигде... Да, вы знаете, ведь Крымов-то ваш вчера застрелился.

- Как? - спросил я.

- В Петрограде, у Керенского.

- Да! Вот как! Я его хорошо знал. Крутой был человек.

- А в командование корпусом вы все-таки вступите, я переговорю с ген. Алексеевым по прямому проводу. Корпус надо успокоить. А вас донцы знают.

На том мы и расстались, что я вступлю в командование корпусом по получении разрешения от Алексеева, что корпус будет включен в число войск северного фронта и расквартирован в районе Пскова. Алексеев ответил приказом о допущении меня к командованию корпусом и о подчинении корпуса главнокомандующему северным фронтом. Я пошел к генерал-квартирмейстеру, генералу Лукирскому, чтобы наметить с ним квартирные районы, написал приказ корпусу о сосредоточении его к Пскову и пошел к помощнику начальника военных сообщений, полковнику Карамышеву, чтобы с ним вместе распутать все бродячие эшелоны.

VIII.

<< | >>
Источник: Петр Николаевич Краснов. На внутреннем фронте. 1992

Еще по теме На допросе у комиссара:

  1. Допрос
  2. Основная стадия допроса.
  3. Основная стадия допроса.
  4. 10.6. Психология допроса
  5. Глава 4. Допрос
  6. 10.6. Психология допроса
  7. Завершение допроса.
  8. Эффективность допроса
  9. Допрос свидетеля ипотерпевшего.
  10. Допрос подозреваемого и обвиняемого
  11. Допрос свидетеля и потерпевшего.
  12. Принципы допроса
  13. ПСИХОЛОГИЯ ДОПРОСА, ПОКАЗАНИЯ